Месть валькирий

Фантом оживился. Как реагировать на эту ситуацию, он уже знал.

– Что за глупые шутки?.. Это считается смешным? Тогда «ха-ха!»... – сказал он.

– Отмена заклятия черной луны... – устало произнес Меф и вышел из комнаты.

– Ну, народ! И не попрощался! – укоризненно произнес фантом.

И вновь несуществующие пальцы забегали по клавиатуре, оставляя вполне реальные комменты...

***

До Зозо в тот день Меф так и не добрался. На улице, у Иркиного подъезда, его спину прожег неприятно настойчивый взгляд. Доверяя своим чувствам больше, чем глазам, он резко обернулся. Никого. Переключился на истинное зрение – снова никого. Странно. Очень странно. Конечно, не исключено, что по небу пролетела стайка бородатых глюков, однако дело, видно, не в том.

Озадаченный, чего-то смутно опасающийся, Мефодий бродил по району своего детства до глубокой ночи. Ему все мерещилось, что за ним кто-то крадется, хотя ни реальным, ни истинным зрением он не мог усмотреть ничего подозрительного. Дважды волей случая он оказывался возле своей старой школы и один раз даже прошел во двор. В саму школу заглядывать не стал. Для воспоминаний ему вполне хватало двора. Вот разметка – они бегали здесь на тридцать и шестьдесят метров. А вот газон. Порой на нем пытались сажать деревья, но сажали почему-то совсем маленькие, которые в первый же год вырывались с корнем или вытаптывались мигрирующими бегемотами. А вот вечная лужа у забора, которая не замерзала даже лютой зимой. Подходить к вечной луже запрещалось (и именно поэтому рядом вечно кто-то торчал). Говорили, там под землей проходит труба с горячей водой. Изредка ее прорывало, и из лужи начинал бить фонтан кипятка. Приезжала аварийка, и было за чем понаблюдать из окна, тоскуя на какой-нибудь унылой географии.

А вот скамейка, которую Меф – да и не только он – всегда проскакивал с замирающим сердцем. Прежде на ней нередко сидел некий Омут, один из бывших учеников школы, и постукивал по колену тощими пальцами. Две шавки из его окружения подтаскивали к нему учеников, у которых хватило глупости оказаться поблизости.

– Ну что, принес? Срок вышел! – говорил Омут лениво. Это заранее определяло правила игры. Якобы существовал некий долг, этим Омутом не полученный и дающий ему право делать с жертвой все, что угодно.

Фамилия у Омута была мудреная и как-то нехорошо звучащая. Сам он не любил ее и требовал называть его просто Омут. Он был смуглый, с носом как у коршуна, длинный, бровастый и пугающе тощий, что не мешало ему быть ошеломляюще ловким и жестоким. Своих жертв он обычно резко и несильно хлестал в нос, после чего добивал коленями и кулаками.

Единственный способ уцелеть был отдать Омуту все деньги, что ученики и делали. Омут обычно брал их и брезгливо засовывал в карман.