Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Да и как можно было пропахнуть настолько за время вальсов, в которых он кружил этих некрасивых носатых mesdemoiselles и mesdames, что так и кружили вокруг русских офицеров. Ах, как же это по-прежнему больно — понимать, что другая целовала эти губы, гладила его широкие плечи и спину, получала то удовольствие, которое Мари до сих пор помнила каждой клеточкой своего тела!

— Разумеется, я помню, — кивнул он. — Будьте готовы после первого часа. И одна просьба к вам, Мари. Вы позволите?

Она была готова на все, что угодно ради него, конечно же, она позволила.

— Прошу вас, дайте понять Василию Андреевичу свое несвободное положение.

Иначе может выйти конфуз, а разве надобен он вам, Мари? Он полагает, что вы не замужем. Непозволительное заблуждение для него.

— Я тоже полагаю себя свободной от обязательств по отношению к господину Арндту, — не могла не заметить Мари. — Я вольна располагать собой по своему разумению.

— Вы понимаете, Мари, о чем я веду речь, — отрезал Андрей. — Вы вольны полагать о себе, что вашей душе угодно, но перед Господом вы по-прежнему принадлежите господину Арндту. Если вы позволите мне, я бы сам развеял заблуждение ротмистра.

— Мне это безразлично, — пожала плечами Мари. — Вы же понимаете…

А потом поспешила переменить тему разговора, видя, как Андрей сдвигает брови, как набегает тень недовольства на его лицо. Снова заговорила об отвлеченном — о предстоящем выходе в магазинчики и лавки, в кофейни, в сады Тюильри, в музеи. Вела себя совсем как тогда, когда носила под сердцем его ребенка, и они точно так же завтракали вместе, беседуя, словно женаты уже не первый год. Когда не заканчивался каждый разговор ссорой, когда он более тепло и с заботой относился к ней.

Когда он был к ней привязан узами более крепкими, чем чувство долга по отношению к той девочке, которую он по-прежнему видел в ней.

И первые дни в Париже все так и было. Словно оба затаились на время, внимательно наблюдая друг за другом и старательно сохраняя нейтралитет.

Как и обещал Андрей, они вместе посетили сады Тюильри, были в Лувре, где осматривали картины и статуи, те, что собственным рескриптом защитил Александр, великодушно сохраняя все богатства города французам, не допуская разграбления.

О, как же она любила те моменты, когда она, опираясь на его локоть, шла по дорожкам великолепного рая ранней зелени в Тюильри или когда сидела в двуколке плечом плечу к нему! На него часто смотрели француженки, кто-то искоса, пряча взгляд за веером или за краешком эшарпа, кто-то прямо и смело, но, несмотря на то, что Андрей отвечал некоторым вежливым кивком, она радовалась тому, что именно с ней он идет под руку. Он ее!

Мари, как могла, хранила это хрупкое равновесие, что установилось меж ними в те дни.