Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

Вздрогнула от холода ночи, коснувшегося разгоряченной кожи, когда сорочка обнажила ту, открывая взгляду, рукам и губам все самое сокровенное. Но тут же забыла об этом холоде, подчиняясь желанию, струившемуся по венам в тот миг. Она ждала этого годы. Она мечтала об этом долгими бессонными ночами. Для нее не существовало более ни быстротечности ночи, ни редких криков ночных птиц за окном, ни страха видения, ни мыслей о прошлом, будущем и настоящем.

Только он под ее руками. Только тепло и запах его кожи, мягкость волос, твердость мускулов. Только этот напор страсти, которому она отдавалась, теряясь и тут же находя себя в его руках и под его губами.

И не было большего счастья для нее, чем быть рядом с ним, касаться его, слушать его тихий шепот, словно шелест ветра…

Анна проснулась на рассвете под громкий щебет воробьев, расшалившихся под окном. Сорочка и простыни были неприятно влажными от пота, а все тело ныло от томления, которое пульсировало в ней. Она перевернулась на живот, пряча лицо в подушках на миг, а потом взглянула на распахнутое окно, через которое солнце щедро лило в это утро свои лучи. Улыбнулась довольно, словно наконец-то поймала то неуловимое, что не давалось в руки до сих пор.

— Soit!

[628]— а потом рассмеялась довольно, снова пряча светящееся радостью лицо в подушку, слушая, как медленно просыпается дом: расставляет для завтрака стулья в гостиной Иван Фомич, тихо стучат поленья, которые набирает Дениска, разжигающий в приспешной печь.

А Глаша уже отмеряет на маленьких весах горстку шоколада, который так любит пить по утрам барышня. Пантелеевна расчесывает с прибаутками редкие волосики барчука, который грызет сухарик и водит пальчиком по узорам ткани ее юбки, сидя у нее на коленях.

Недовольно хмурится мадам Элиза, поправляя чепец, почти сползший ей на глаза за ночь, откидывает одеяло, вздрагивая от утренней прохлады.

По липовой аллее четверик статных лошадей тащили за собой дормез под управлением зевающего кучера. Тихонько стучали друг о друга важи, плохо закрепленные ремнями на крыше после того, как горничная барыни что-то доставала из одного из сундуков на станции. Этот стук изрядно раздражал, особенно ныне, когда так с дороги ломило в затылке одной из пассажирок мигренью.

Эта мигрень, казалось, только росла с каждой верстой, что приближала ее к неприятной миссии, которую ей предстояло совершить. Как и горечь во рту от того, что уже сделано…

Зато другая пассажирка едва ли не высунулась в окно по грудь, опустив до предела стекло, подставляя с наслаждением лицо ветерку, несшемуся навстречу карете. Только ленты на ее аккуратненькой шляпке развивались. О, как же она скучала по этим липам! И по этой аллее, и по дому, который уже виднелся вдали светлой громадой.