На осколках разбитых надежд (СИ)

Но все же, интересно, как это могло бы быть, если бы они были одной национальности с Рихардом? И если бы она была здесь не служанкой, а гостьей, в таком же удивительном длинном платье, как у Мисси, и с такими же аккуратно уложенными волнами волос? Смотрел бы на нее Рихард с таким же восхищением, как смотрел сегодня на Мисси? Сел бы рядом с ней за ужином, как сидел рядом с Мисси? И пригласил бы ее танцевать наравне с другими гостями, которые кружились в вальсе возле этой рождественской елки?

А потом Лена принялась гасить на ели почти догоревшие свечки и вспомнила последний перед войной праздник Нового года, который провела вместе с семьей, приехав на четыре дня из Москвы.

У них в большой комнате тоже стояла ель, украшенная стеклянными шариками, бумажными гирляндами и ватой. Об этом позаботился Коля, сумевший вырваться в отпуск к родным из Перми. Стол на праздник был не так богат, как у немцев — всего лишь отварной картофель, запеченная курица, соленья и маринады как летние заготовки и мамин яблочный пирог. Но это была не светская вечеринка, как в Розенбурге, а скорее — домашние посиделки. Единственными их гостями были Соболевы, потому что была очередь Дементьевых устраивать праздник. И Лена помнила, как они веселились тогда все, когда встречали 1941 год, который обещал столько перемен обеим семьям. Кто же знал тогда, что перемены эти будут именно такими?

За спиной Лены в отражении окна мелькнуло что-то, и она испуганно повернулась, едва не оступившись из-за резкости движения. Рихард, незаметно в это время приблизившийся к ней, протянул руку, чтобы поддержать, но девушка отступила от его ладони, сделав вид, что не заметила этого жеста.

Ей не хотелось, чтобы Рихард трогал ее. Не сейчас, когда Лене необходимо было выстроить между ними стену, разрушенную так незаметно для нее самой в последнее время.

Лена стала спешно ходить по комнате, собирая на поднос посуду, потом вспомнила, что так и не погасила все свечи и вернулась к елке, оставив на какое-то время поднос с бокалами. Хорошо, что Рихард не видел этих суетливых движений, выдававших так открыто ее волнение. Он стоял спиной к ней у патефона и перебирал пластинки, а потом запустил одну с плавной мелодией какой-то немецкой песни.

Замурлыкал женский голос в патефонной записи.

— Ты не возражаешь? — показал Рихард Лене сигарету, когда поймал ее мимолетный взгляд. Она только пожала плечами резко в ответ и вернулась к уборке. Все что угодно, лишь бы не смотреть на него. Такого по-домашнему расслабленного в распахнутом мундире и расстегнутом вороте рубашки. Совсем не тот собранный и застегнутый на все пуговицы немец, которого она видела недавно в этой комнате.