На осколках разбитых надежд (СИ)

Биргит не станет мне возражать, — и поймав Ленин удивленно-протестующий, взгляд добавил: — Биргит никогда не поставит меня под удар. Даже если что-то придет ей в голову, она будет молчать.

— Она ненавидит меня, Ритц, — напомнила Лена. — И я не хочу проверять, что перевесит для нее — любовь к тебе или ненависть ко мне. Я не хочу подставлять тебя. Пусть все останется как есть. Ты же сам говорил, что не касаешься дел слуг. Я буду осторожна, я обещаю, — она поймала его многозначительный взгляд и добавила тут же: — В этот раз это будет действительно так.

Тебе не стоит тревожиться на этот счет.

— Это невозможно для меня, пока ты не будешь в надежном и безопасном месте, — твердо сказал Рихард. — Мне плевать, что подумает Биргит. Я — хозяин Розенбурга, и, если я решил, что первое предупреждение будет снято, так и будет. Если ты так настаиваешь, я скажу, что дядя попросил за тебя. Она поверит этому. Но я не хочу, чтобы ты была под ударом, поняла меня?

Он произнес это таким решительным тоном, что она поняла — спорить с ним бесполезно. Оставалось только смириться и надеяться, что Биргит решит, что это решение было сделано исключительно под давлением Иоганна.

Было жалко расставаться с шелковым платьем и жакетом, чтобы поменять его на платье с ненавистной отметиной. Лена аккуратно, стараясь не помять, сложила одежду и завернула в бумагу, а после Рихард убрал сверток в багажник.

— Это мой личный автомобиль, — сказал он, объясняя свой выбор места хранения. — Никто не заглядывает сюда. Никому и в голову не придет, что здесь что-то скрыто.

Документы на имя Хелены Хертц — кенкарта и райспасс[67] — тоже были спрятаны в «опеле», под передним пассажирским сидением.

Лене стало не по себе, когда она снова превратилась из свободной девушки в остарбайтера. Словно кто-то снова опутал ее ноги и руки невидимыми петлями. И на какое-то мгновение в ней вспыхнуло такое горячее желание сказать Рихарду, что она передумала и согласна рискнуть и ехать в незнакомую и чужую ей Швейцарию. Но для чего ей Швейцария, если она больше никогда не увидит его? И не сможет вернуться домой, в СССР, если… когда Красная армия возьмет вверх?"

"И она промолчала.

Только качнулась к нему и обняла за талию, уткнувшись лицом в его грудь, чтобы почерпнуть в этом объятии силы идти дальше. И едва не заплакала, когда Рихард обнял крепко ее в ответ, уткнувшись подбородком в ее макушку. Но что толку было сожалеть о том, что она выбрала сейчас сама?

Рихард проводил Лену до черной лестницы и наблюдал, пока она поднималась. Ему предстояло снова пройти через парк за автомобилем и вернуться обратно, создавая вид, что он приехал из Берлина первым утренним поездом.