На осколках разбитых надежд (СИ)

Когда заглянул в ее голубые как небо глаза…

* * *Берлин изменился с тех пор, как Рихард был здесь в последний раз в конце апреля 1943 года. После того, как к бомбардировкам томми присоединились американцы, разрушений стало еще больше — все чаще за стеклом автомобиля мелькали поврежденные здания, покрытые серой пылью, горы мусора, битых кирпичей и обломков или приходилось осторожно объезжать выбоины на дороге, оставшиеся после бомбежек. Он знал от матери, что Берлин (да и всю Германию) хорошо потрепали за последнее время. В Тиргартене на земле лежали разрушенные статуи, не стало прежнего очарования парка.

Был разрушен Берлинский цирк. На проспекте Унтер-ден-Линден часть домов лежала в руинах. В «Берлинер цайтунг ам миттаг» то и дело проскальзывали многостраничные списки погибших во время бомбардировок — счет шел на сотни человек в каждый из налетов.

И это столица, которую вермахт пытался защитить любыми силами от бомбардировщиков томми! Что уж говорить о тех городах Германии, о налетах и разрушении которых он слышал в сводках и читал в газетных статьях. Рихард своими глазами видел на каждом шагу беженцев, которые наводнили Берлин после того, как лишились своих домов.

Но видеть следы этого варварства своими глазами было больно. Как военный человек он понимал и оправдывал бомбардировки заводов и транспортных узлов, но то, что бомбами стирались с лица земли жилые кварталы и исторические памятники до сих пор не мог понять и принять. Жаль, что англичане не приняли предложения фюрера по ведению воздушной войны. Иначе бы не было этих бессмысленных разрушений и невинных жертв с обеих сторон.

Но все же, несмотря на хмурость осеннего дня и отпечаток войны, Берлин выглядел тем же красавцем-исполином, полным красок из-за букетов цветочниц, огромных красных знамен и неповторимой архитектуры строений, которым удалось уцелеть во время бомбардировок.

Вилла в Далеме тоже изменилась, как отметил Рихард. Сад выглядел несколько запущенным. К примеру, кусты бугенвиллеи совсем разрослись без своевременной стрижки, а дорожки явно никто давно не подметал от опавшей листвы.

— Эмиль что-то совсем разленился, — заметил Рихард, когда выгружал из багажника автомобиля многочисленные коробки с парижскими покупками матери.

Имя берлинского садовника, прежде скрытое в глубинах его памяти, так легко сорвалось с губ, что Рихард удивился сам. Он обернулся к матери, стоявшей рядом с неизменным мундштуком в руке, и заметил, что ее радость не такая яркая, как прежде, когда с восторгом встречала возвращение утраченных памятью фрагментов. Она только улыбнулась уголками губ, бросила окурок на дорожку, чтобы его потом смели с остальным мусором.