На осколках разбитых надежд (СИ)

Жаль, я не знаю никого, кто бы мог сделать документы для тебя… жаль, что не могу вытащить тебя из этого рабства, как сделал это Войтек для меня. Но я попытаюсь… я попытаюсь… сделать хоть что-то…

Лена проспала в то утро, провалившись в сон, только когда в щели между шторами наметилась полоса рассвета. Потому и крутила педали велосипеда быстрее обычного, стараясь успеть в редакцию до прихода начальника, вечно недовольного всем и вся, по особой квоте, избежавшего призыва на фронт. Ей не нужны были выговоры, как и сокращение часов отработанного времени, который тот неизменно ставил в табеле при опозданиях.

Сейчас ей нужна была каждая марка, она понимала это точно, но не жалела ни на толику, что отдала часть сбережений Кристль. В конце концов, Пауль был коммунистом и страдал за их общие идеи, ее долг был помочь ему хотя бы в чем-то.

Лена опаздывала, но не могла не остановиться на берегу неширокой и неглубокой реки, что вилась рядом с дорогой почти до самого Дрездена, журча по камням. Девушка нащупала в кармане пальто пуговицу и ворсинки от щетки, которые забрала с тумбочки.

Она боялась надежд, которые вспыхнули в самом отдаленном уголке души ночью при отблеске лунного света на пуговице. Обмануться было слишком больно. Понимать, что они бессмысленны и невозможны — еще больнее. Поэтому-то и размахнулась, чтобы бросить эту проклятую пуговицу в воду журчащей реки. На самое дно, где и место надеждам и мечтам сейчас.

И все же не смогла это сделать. Не сумела. Вспомнила тот манящий свет, который так обнадеживающе подмигивал в ответ на произнесенные желания. А вдруг эта пуговица действительно может приносить счастье? Вдруг война и правда закончится быстрее, если она сохранит эту пуговицу при себе?

Пуговица вернулась в карман пальто, а Лена снова принялась крутить педали, здороваясь с вежливой улыбкой с теми, кто встречался ей на пути или кого осторожно огибала на велосипеде.

Не обращая внимания на восхищенный свист и выкрики из обогнавшего ее на дороге грузовика, который вез солдат из госпиталя во Фрайтале на станцию в Нойештадте[141], чтобы там те погрузились на один из проходящих военных поездов и отправились на фронт.

Торопясь побыстрее приехать в Дрезден, чтобы поправить помаду на губах и приняться за работу под стрекот пишущих машинок и болтовню девушек-коллег об предстоящем очередном урезании продовольствия по карточкам, о последней цветной кинокартине одной из самых дорогих немецких киностудий[142], о том, как сложно стало найти хорошую помаду или краску для волос. Тему частых бомбардировок Германии в их кабинете старательно обходили стороной.