На осколках разбитых надежд (СИ)

Эти иллюстрации девушка как когда-то в Розенбурге аккуратно вырезала и придавила стеклом на тумбочке у кровати. Это напомнило Лене о том времени, когда она помогала Иоганну вести хронику жизни Рихарда.

Интересно, показал ли кто-нибудь господину Ханке этот журнал, ведь тот не относился к числу выписываемой по почте периодики? И если он узнал об этой публикации, то кто вырезал ему эти фотографии, где Рихард был снят у своего самолета или в компании летчиков и механиков во время отдыха на базе? Кто вклеил в альбом цветную обложку? Катя? О, ей бы очень хотелось, чтобы Иоганн обратил именно на Катю свое расположение, чтобы он был добр к ней, как был когда-то добр к своему «Воробушку», чтобы защитил от всех нападок и бед, как защищал ее!

Слова на обложке ей не нравились, но их никак было ни замазать карандашом или чернилами, ни вырезать, и Лена оставила все как есть.

Пусть они и пугали своим страшным предсказанием. Или давали ей понять, что ее подозрения, вспыхнувшие в душе пышным цветом при взгляде на фотографии с пышного нацистского приема, имели под собой все основания."

"Он не написал ей ни строчки с фронта.

Да, ее письма перехватывались гестапо, но почему в той стопке не было ни одного его письма? Разве не могло Рихарда встревожить ее долгое молчание? А ведь если бы эти письма были, Ротбауэр прочитал бы ей с огромным удовольствием, наслаждаясь ее эмоциями, как читал ее собственное письмо. Чтобы ударить побольнее. Значит, писем не было. Значит, Рихард вычеркнул ее из жизни, словно ее и не было, как и говорил когда-то. И оставалось только утешать себя, что тому причиной были его собственные принципы и правила, а не навязанная нацистская идеология рейха. Когда-то ей нравилось, что он не изменил себе, а остался верен своим интересам, пусть они и шли вразрез с общепринятыми правилами его страны. Что он стойко держался своих убеждений. И как это было видно сейчас, он остался прежним.

Все те же фразы про родную землю и народ, который он поклялся защищать. Те же слова о верности и чести, которые когда-то так злили ее. Все тот же Рихард в каждом слове коротких фраз, которые вынесли на обложку. «Я солдат своей страны», так он сказал ей когда-то. А потом добавил к этим словам такое страшное для нее сейчас: «Я не смогу простить…»

И все-таки ночами, когда темнота усыпляла логику и строгую рассудительность, внезапно пробуждалось сердце, которое пусть и робко, но все же вселяло в Лену сомнение в том, что разум был абсолютно прав.

Она вспоминала другие слова, другие жесты и взгляды. И совершенно другие поступки, которые давали ей надежду на то, что могло быть что-то еще — глубже и серьезнее. Что-то такое, что по-прежнему не отпускало, хотя так было бы проще и легче.