На осколках разбитых надежд (СИ)

Из-за недополученного медицинского образования его прикрепили к лагерному лазарету, где и довелось провести последние года. Паулю посчастливилось укрыться, когда нацисты собирали заключенных для перегона в другие лагеря, пытаясь увести их подальше от наступающей Красной Армии и тем самым скрыть свои преступления. А спустя пару дней его спасли от неминуемой смерти от голода и жажды, которая уже стояла за его плечом, когда на территорию лагеря Аушвиц ступили первые русские солдаты. Он мог бы остаться там, в госпиталях, которые развернули советские войска в спасении тех тысяч, которым требовалась помощь.

Но Пауль мечтал попасть домой и не мог даже физически оставаться на землях, где ему пришлось пережить самые страшные дни в своей жизни. Поэтому едва он более-менее окреп, он ушел вслед советским войскам, надеясь, что ему повезет добраться до дома целым и невредимым и увидеть своих родителей.

— Ты получал наши письма? — спрашивала Кристль, взволнованно сжимая ладони сына. — Мы часто посылали тебе весточки из дома.

— Да, нам, немцам и другим «чистым» европейцам можно было получать посылки из дома какое-то время.

Ваши письма — это то, что держало на плаву. Если бы не они, я бы давно, наверное, стал «мусульманином»[196] или «пошел на проволоку»[197]. Правда, в последние полтора года ничего не было, только пара официальных открыток…

— Прости. Папа полагал, что нас просто обманывают поляки, — сказала Кристль, с явным отчаянием в глазах. — Что ничего до тебя не доходит. А потом и вовсе перестали держать с нами связь… Так мы потеряли эту возможность писать тебе и передавать тебе деньги.

Пауль так взглянул на мать при этих словах, что стало ясно — никаких денег он не получал.

— Бог им судья, — прошептала Кристль, разгадав смысл его взгляда. — Главное, что ты жив! Что ты здесь, со мной! Первое время придется укрыться в подвале. Тебе и Лене. Нельзя, чтобы вас кто-то видел сейчас. А потом придут русские, и можно уже будет не бояться ареста или чего хуже. По крайней мере, от них.

— Русские не тронут меня, мама, не бойся, — заверил ее Пауль и показал татуировку на своей руке. — Сейчас вот это — самая лучшая защита для меня у них. Они видели лагерь, они знают, что делают… делали нацисты.

Я пару раз встречался после ухода из лагеря с русскими. И никто из них даже не думал причинить мне вред, когда замечал номер. Наоборот, делились едой, помогали с ночлегом.

Так вышло, что с того дня Лене пришлось проводить оставшиеся дни вместе с Паулем наедине, тогда как Кристль была вынуждена притворяться, что ведет привычную для чужих глаз жизнь. Они оба стали сейчас вне закона, потому были вынуждены скрываться в подвале от «военно-полевых судов» нацистов, которыми буквально кишели города сейчас.