(Не) Сокровище капитана

Я шагнула к двери, но Генри схватил меня за локоть, разворачивая к себе.

— Джеймс — мой друг, и я многим ему обязан. Но тебя я ему не отдам.

Глава 22

Я ошарашенно уставилась на него, а Генри продолжал.

— Я готов уступить Джеймсу свой корабль, свое состояние. Свою жизнь, наконец. Но ты — моя.

Взгляд его потемнел, точно море перед штормом, и в голос прорвалась сдерживаемая до поры ярость. Казалось, еще немного — и разразится буря, куда там той, которую мы только что пережили! Я попятилась, но рука Генри все еще держала меня за плечо.

Я не понимала, что так вывело его из себя, и даже не пыталась понять.

Бесполезно: всю свою жизнь я пыталась угадать, что на уме у отца, братьев — мужчин, от которых зависела моя жизнь. Угадать и угодить. Утишить гнев, отказаться от желаний, смириться.

Чтобы, оказавшись перед лицом неминуемой смерти, понять — я и не жила толком."

"Нет, хватит с меня! Если меня сметет этой бурей — так тому и быть. Но я не стану гадать, чем вызвала гнев Генри, зная, что на самом деле не виновата. «Не понимаю, зачем ты пытаешься вылепить из себя кроткую овечку», — не его ли слова?

Я заставила себя выпрямить плечи.

— Я ваша пленница, капитан, это правда. Пленница, на которой вы можете безнаказанно сорвать злость. Но я не ваша вещь.

Он вздрогнул, будто я его ударила. Разжал руку, отступая.

— Значит, нет?

— Не понимаю, — растерялась я. — Ты ведь ни о чем не спрашивал.

Я в самом деле ничего не понимала, потому что с таким же лицом он разворачивался когда-то к двери, чтобы через мгновение деланно-небрежным тоном спросить — «шпага или пистолет?». Но сейчас-то поединок ему не грозит.

— Что ж, есть способ куда доходчивей чем слова. — Он резко выдохнул.

— И у тебя хватит духа быть честной.

Он придвинулся так, что между нашими телами остались, наверное, доли дюйма, но все же не касаясь. И склонился к моим губам.

Этот поцелуй вовсе не походил на предыдущие — не было в нем напористой жажды, а лишь тихая ласка. Руки Генри замерли совсем рядом с моей талией — так, что я чувствовала их тепло — и все же не дотрагиваясь. Словно он оставлял мне возможность отодвинуться, отступить, уйти.

Или потянуться навстречу, положив ладони на его грудь. Прижаться всем телом, и целовать в ответ — так же неторопливо и ласково, потому что некуда больше нам торопиться, и ничего не осталось в мире, кроме тепла его губ и рук, наконец обнявших меня, кроме стука его сердца под моей ладонью.

— Ты не пленница, Белла, — выдохнул Генри. — Ты сокровище.

Он взял мое лицо в ладони, поцеловал ресницы, кончик носа, уголки губ.

— Мое сокровище. Моя Белла…

Мои руки словно сами собой пробрались в ворот его рубахи, чтобы ощутить не ткань, а живое тепло. Генри заглянул мне в глаза, потянул косынку, прикрывающую вырез моего платья.