Моя Мия. На осколках первой любви (СИ)

Так как давно хотела… Отчаянно… стон не сдерживаю.

Люблю его. Люблю. Люблю. Люблю.

В том, что произошло, сама виновата. Потому что не надо ждать, когда всё решится. Нужно брать своё счастье в собственные руки и не дай бог его отпустить! Ни-ког-да!

Только загляделась и всё. Просыпаешься в нижнем белье не с тем, с кем надо. Я не должна была ждать, пока он бросит Милованову. Не должна была.

Всё в этом мире по отношению к нашей любви вторично. Какая вообще разница, что там было, если Мирон наконец-то осознал свою любовь ко мне?

«Как не в себя». Улыбаюсь как сумасшедшая.

То-то же.

Ноги подгибаются, но Мирон вдруг останавливается.

— Я не понял. Ты ведь анализы сдавала сразу после того, как… — снова дышит тяжело. — После Демидова?

— Да, — нахмуриваюсь. — Ты думаешь… да нет, он здесь ни при чём.

Тут же отклоняюсь.

— Давай я всё-таки позвоню ему, узнаю. Где твой телефон? Ты ведь предлагал мне ему позвонить.

В машине я предложение проигнорировала. Мирон не стал настаивать, просто кивнул и увёз в свою «берлогу».

— Пффф… — снова привлекает меня к себя. — Куда ты намылилась?

Зажимает в ладонях моё лицо и как маленькой девочке чуть ли не по слогам проговаривает:

— Мы сейчас с тобой решаем, что в это дело ты больше не лезешь.

Совсем. Не звонишь Демидову, не пишешь подружкам. Вообще, ни с кем это не обсуждаешь? Услышала меня?

Многократно киваю.

Люблю его. Поэтому на всё согласна.

Он продолжает:

— Ты понимаешь, что всё зашло слишком далеко и уже серьёзно? Это уже не анонимки с дразнилками. Больше ты в это не лезешь, поняла? Узнаю, отшлёпаю.

— Попробуй только, — загораюсь. — Я…

Моё лицо тускнеет, потому что обычная для меня с детства фраза «я всё папе расскажу» впервые в жизни потеряла актуальность.

Это отдаётся пронзительной болью в груди.

Рядом с Мироном я могу позволить себе чувствовать по-настоящему. Вдруг совершенно не хочется быть стойким оловянным солдатиком. Меня накрывает непреодолимое желание быть… женщиной.

Его женщиной.

Кстати…

Придвигаюсь ближе и Громов сам меня целует. Пылко, страстно, будто сейчас сожрёт.

— Всё сделаю, как скажешь, — шепчу ему в губы.

— Меня пугает, когда ты послушная, — хрипло смеётся Мирон и резво подхватывает меня на руки.

Сердце замирает, он аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху.

Нежно целует горящие губы и дрожащий от возбуждения подбородок. Запрокидываю голову, когда его рот отправляется в длительное путешествие по моей шее, а тёплые пальцы аккуратно сдвигают тонкие лямки ночной сорочки.

— Пиздец, — цедит он, забирая в рот упругий сосок. Перекатывает его языком и осторожно посасывает.

— Мир, — шепчу, извиваясь под ним.

Между ног пожар настолько сильный, что, кажется, сейчас сгорю.