Моя Мия. На осколках первой любви (СИ)

Но рекламный щит… ты о её родителях подумала? Каково им будет?!

Слёзы застилают глаза. В груди проклятый ступор. Так всегда бывает от несправедливости.

Немного погодя, делаю слабые попытки оправдаться:

— Мир… Это не я! Клянусь тебе, что не имею к этому никакого отношения.

— А это что? — тычет мне в лицо полупустым файлом для документов.

— Не знаю… — теряюсь так, что голова кружится.

— Не знаешь? — язвит.

— Нет, — зажимаю рот двумя руками и реву навзрыд, не стерпев разочарованного взгляда.

Пытаюсь объясниться обрывками:

— Меня кто-то подставляет. Угрожает… Я запуталась.

— Подставляет? — хмурится Громов.

Слова не могу сказать больше. Начинается реальная истерика. Через несколько часов мне нужно быть на благотворительном вечере с Лёвой. Светящейся, в красивом платье и желательно без мешков под глазами. А я рыдаю в подсобке оправдываясь.

Просто ужасно!

— Это же я, Мир. Неужели ты думаешь, что я на такое способна?

Широкие плечи опускаются, он резко притягивает меня к себе. Утыкаюсь в тёплую шею мокрой щекой и жадно дышу.

— Хорош уже, не реви. Растаешь.

— Ты мне веришь? — спрашиваю тихо и жду ответа. Вся моя жизнь висит на волоске.

Потому что если даже Громов мне не верит, то как вообще дальше…

— Веришь? Ну?

Отклоняюсь и заглядываю в прозрачные глаза, хаотично награждающие моё лицо жадным вниманием.

— Если не веришь — уходи, — срываюсь. — Все уходите!

— Успокойся, — прижимает меня к двери, фиксируя ногами мои ноги.

Дышим оба натянуто.

По венам дрожь. От него снова пахнет так, как раньше. Любовью. Моё персональное счастье — этот аромат.

На секунду теряюсь, но потом снова пищу, пытаясь выскользнуть из-под сильного тела:

— Скажи сейчас.

— Блядь, — морщится он. Я взмокла вся, футболка задралась до трусов, а Громов такой же уравновешенный. — Я тебе верю. Угомонись уже, а? — рычит. — Дай подумать. Мия.

Затихаю, всё ещё вжимаясь в его шею лицом. Пошевелиться боюсь, нравится что вот так… он вокруг, повсюду. Но моё имя, а не привычное «Карамелина», чуточку отрезвляет.

Всё закончилось.

Мы другие.

Опять пустота и ни-че-го!

— Где у тебя этот блокнот? — спрашивает он, словно внимательно считая по порядку слёзы на моём лице.

— В комнате. На полке над письменным столом.

— Пошли, — резко отклоняется и, ухватившись за мою талию, сдвигает в сторону. Заметив голые ноги, откашливается.

Затем тащит за собой как безвольную куклу. Оказавшись в розовой комнате, Мирон скидывает всё содержимое с полки и находит злополучный блокнот.

— Ты кому-нибудь его давала? — начинает допрос, не обращая на меня внимания.

Изучает тонкие листы.

— Нет, он всегда был здесь.

— Кто именно тебе его подарил?

— Я не знаю, — мотаю головой.