Молчание пирамид

Мало ли что зрачки живые? Еще минута, и угаснут…

Он снова спустился на пол и теперь попытался отыскать пульс на горле: вроде бы и губы уже начали синеть… Да наплевать на их обычаи, пляски и ритуалы!

Самохин похлопал ее по щекам, затем несколько раз с силой сдавил и опустил грудную клетку — не помогало. Он хотел сделать искусственное дыхание рот в рот, но вспомнил науку единственного лекаря, которому всецело доверял — костоправа. Тятин говорил, что возвратить к жизни человека можно, даже если он пролежал мертвым четверть часа.

Только надо хорошенько трясти его и качать, мол, в старину так и делали: клали только что упокоившегося на плащаницу и с силой раскачивали, как на качелях. Поэтому и до сих пор говорят — откачать."

"Самохин взял ее на руки, подкинул и поймал, чтоб встряхнуть, после чего стал резко и широко качать, как ребенка. Весу в аскетичной монахине было немного, может быть, килограммов сорок с небольшим, однако через две минуты он вспотел и еще через три сам чуть не рухнул на пол от слабости в ногах и одышки.

Чтоб оживлять таким образом людей, тем паче если тело висит, как тряпка, надо было иметь силу гиревика, выносливость спринтера и особую подготовку.

Не спуская женщину с рук, Самохин сел на ступени, вытянул ноги и отдышался. Между тем быстро смеркалось и сквозь затемненные стекла пирамиды уже ничего не было видно, да и все равно не докричаться, надо выбежать на улицу, чтоб позвать ее соплеменников… Самохин хотел было отнести ее на кровать, но вдруг безвольное тело вздрогнуло! Сестра открыла рот, с силой втянула воздух и снова замерла.

Он встал на колени, опустил ее на пол и пощупал пульс: еще слабый, нитяной, однако он уже был. Еще через минуту грудь резко опала на выдохе, тут же последовал вдох, и потом она уже задышала жадно и часто, словно вынырнула из воды. Самохин оставил ее, поднялся к ложу и только сейчас заметил, что все деревянные хищники находятся в абсолютном покое и лишь сокол над головой еще лавирует распущенными крыльями то влево, то вправо…

Когда и он обвис, сестра встала, будто пьяная, поднялась по ступеням и положила ледяную ладонь на желудок. Взгляд ее казался неуправляемым, глаза жили сами по себе, всегда плотно сжатые губы еще были приоткрыты, обнажая ряд жемчужно-белых зубов, но с лица уже спала бледность, а вздувшиеся на горле жилы клокотали от сильного напора крови.

Через несколько секунд она отняла руку и впервые посмотрела ему в глаза. Самохин был уверен, что-то спросить хотела, однако не спросила, а сжала губы и еще валкой, полупьяной походкой пошла из пирамиды, на ходу поднимая с пола свою разбросанную одежду.

Только тогда он вдруг сообразил, что возможно, весь этот ритуал с полетом деревянных птиц и шаманским танцем и есть лечение его язвы.