Муссон

Под голову дали шелковую подушку; ночью темноту в его камере разгоняла масляная лампа. Рядом с ним всегда стоял кувшин с водой: испаряясь через пористую глину, она создавала в камере прохладу. Женщины трижды в день кормили его, и хотя сначала он поклялся назло им уморить себя голодом, запахи пищи оказались слишком большим искушением для аппетита подростка.

Хотя Дориану трудно было выносить одиночество, он понимал, что должен быть благодарен за то, что его не поместили в одну из переполненных камер коридора.

Отец и Том предупреждали его, что может случиться с красивым мальчиком, если он окажется во власти низких, порочных взрослых мужчин.

Длины цепи хватало лишь на то, чтобы достичь подоконника под амбразурой, и хотя Дориан мог подняться к окну и выглянуть наружу, повторить попытку бегства он не мог. И когда не царапал свое имя на стене, часами смотрел на лагуну, где стоял флот аль-Ауфа. Он мечтал увидеть на горизонте белые топсели «Серафима».

— Том придет, — каждое утро обещал он себе, рассматривая светлеющий океан.

По вечерам он смотрел, как горизонт исчезает в винно-пурпурных тенях ночи, и подбадривал себя теми же словами: «Том обещал, а он всегда держит слово.

Он придет завтра. Я хорошо это знаю». Каждые несколько дней тюремщики отводили его к Бен-Абраму. Мусульманский врач прозвал Дориана Львенком, и это ему подходило. Тюремщики научились опасаться его так же, как женщины, и с облегчением передавали его Бен-Абраму. Врач тщательно осматривал его от макушки до босых ног в поисках следов плохого обращения или побоев. Его особенно заботило, чтобы ножные кандалы не оставили следов на белой коже и чтобы Дориана хорошо кормили и заботились бы о нем.

— С тобой хорошо обращаются, маленький рыжий Львенок?

— Нет, меня каждый день бьют, — дерзко отвечал Дориан. — И жгут меня раскаленными железными иглами.

— Тебя хорошо кормят?

Бен-Абрам терпеливо улыбался его явной лжи.

— Мне дают есть червей и пить крысиную мочу.

— Ты расцветаешь на этой пище, — заметил Бен-Абрам. — Надо бы самому попробовать.

— У меня выпадают волосы, — возражал ему Дориан. — Скоро я облысею, и тогда аль-Ауф пошлет тебя на лобное место.

Дориан теперь знал, что мусульмане особенно ценят его волосы, но старик поддался на его ложь об облысении только один раз.

Теперь он снова улыбнулся и взъерошил роскошные пряди.

— Пойдем со мной, мой лысый Львенок.

Он взял Дориана за руку, и на этот раз мальчик не пытался вырваться. Из-за одиночества, которое он переносил тяжело, его неудержимо тянуло к этому доброму старику. И он пошел с ним в помещение для аудиенций, где их ждал аль-Ауф.

На этих встречах проводился особый ритуал представления Дориана перспективным покупателям.