Муссон

* * *Дориан сидел на террасе рядом с Бен-Абрамом. Они пили густой черный кофе и составляли список медицинских принадлежностей, необходимых для путешествия на материк. Почти с того мгновения, как Дориан ступил на берег Ламу, они радостно возобновили прерванную дружбу. Бен-Абрам каждый день присоединялся к Дориану в утренней молитве, потом они долго сидели и вели приятную беседу, как давние друзья.

— Я слишком стар, чтобы покидать остров, — возражал Бен-Абрам, когда Дориан настаивал, чтобы он участвовал в походе и заботился о здоровье солдат.

— Мы оба знаем, что ты так же силен и проворен, как в день нашей первой встречи, — говорил Дориан.

 — Неужели ты позволишь мне умереть на материке от какой-нибудь страшной болезни? Ты мне нужен, Бен-Абрам.

Дориан замолчал, услышав шум в конце террасы. Он встал и раздраженно крикнул стражникам:

— Что за шум? Я приказывал не беспокоить!

— Я пыль под твоими ногами, великий шейх. Но тут пришла старуха, которая кусается, царапается и брыкается, как бешеная кошка.

Дориан с досадливым возгласом вознамерился приказать стражнику вышвырнуть старуху пинком под зад, когда та закричала:

— Аль-Амхара! Это я, Тахи! Во имя Аллаха, позволь мне говорить с тобой о той, кого мы оба любим.

Дориан похолодел от ужаса. Тахи никогда не решилась бы на подобную нескромность, если бы с Ясмини не случилось что-то ужасное.

— Пропустите ее, — крикнул он стражникам и сам торопливо пошел навстречу старухе, едва живой от усталости и тревоги.

Она повалилась наземь и обняла его ноги.

— Куш знает о вас с девушкой. Когда Ясмини вернулась в зенан, он поджидал ее и отвел в маленький домик за кладбищем, — выпалила она.

По своей жизни в стенах зенана Дориан хорошо знал, что это за маленький дом.

Вопреки строгому запрету мальчики зенана подстрекали друг друга пробраться через колючие кусты и коснуться страшной деревянной рамы. Они пугали друг друга жуткими историями о том, что Куш делает с женщинами, которых забирает сюда. Одним из самых ужасных воспоминаний Дориана о жизни в зенане были крики девушки по имени Салима, которую забрали туда, когда Куш узнал о ее любви к молодому воину из охраны губернатора."

"Крики продолжались четыре дня и три ночи, постепенно слабея, а наступившая в конце концов тишина была ужаснее самых пронзительных воплей.

Предупреждение Тахи на долгие мгновения лишило его самообладания. Он чувствовал, что сила покинула его ноги и ими не пошевелить; сознание туманилось, словно пытаясь уйти от этого ужаса. Но он, содрогнувшись, преодолел слабость и повернулся к Бен-Абраму. Старый врач встал. Его лицо было исполнено тревоги и сочувствия.

— Я не должен был этого слышать, сын мой. Ты, должно быть, потерял рассудок. Но мое сердце разрывается от боли за тебя.