Музыкальная шкатулка Анны Монс

– Уехал довольный… не печалься, царица-матушка, жди! Господь-то Он все видит, и отойдут гадюке твои слезы…

– Что еще говорят?

– Что опять ходил он на турок и с победой вернулся… – Старушка покосилась, пытаясь понять, любо ли царице слушать про победы ее постылого супруга. – Корабли всю зиму строили. Пушки делали. Люд сгоняли. И встал царь во главе войска преогромного. Задрожали бусурманы, куда ни глянут – везде люд православный…

Голос ее звучал напевно, убаюкивая, но и сквозь полудрему грызла Евдокию старая обида. Выходит, что удача вновь повернулась к мужу ликом, и не столь уж никчемен он.

Бояре-то Петра недолюбливают, шепчутся, что, мол, неспокойный, нехороший царь.

И пусть бы ум бабий коротким звали, но слышалось Евдокии в этих речах особое: скинуть Петра, самого услать – не то в монастырь, а не то и… вовсе, а на царение Алексеюшку любого, сыночка ее дорогого, поставить. Пусть и понимала Евдокия, что самой ей при власти не быть, но и не стремилась она к тому. Батюшка есть, братья, другие люди мудрые. Они бы царевича наставляли, а уж Евдокии почет бы оказывали, такой, которого она заслужила.

Жила бы она себе вдовою – честной, степенной, как ее свекровь…

Стыдно было признаться, но речи подобные и мысли грели ее замерзшую душеньку.

– А хочешь, погадаю я тебе, царица? – вновь подала голос старушка. – У меня свеча есть, со Святой Земли привезенная, чай, всю-то правду узреть можно!

– Гадай.

Гадали в тереме много и часто. На крупе рассыпавшейся, на воске свечном, на мухах или на пушинках, которые из перины тянули. Но было это гадание сущим баловством, от истинного чародейства далеким. Хотя порою Евдокию так и подмывало попросить старушек, чтоб отыскали они чернокнижницу, небось хватает таких по Москве.

Уж она-то, раскинув карты, окропивши их кровью кошачьей, все бы как есть поведала ей. А глядишь, и порчу навела бы.

Но нет, не возьмет царица греха на душу.

Старушка принесла миску, отерла ее, шепча тайный наговор, и наполнила миску ключевой водой. Свечку зажгла и, дав ее в руки царице, велела три раза обойти стол посолонь, молясь Пресвятой Деве, чтобы ниспослала она прозрение.

Евдокия так и сделала. Свечка была тоненькой, самой обыкновенной, из тех, которые в церквях совсем уж бедняки покупают.

И тотчас устыдилась царица этакой своей мысли. Гордыня – грех, и не в величине свечи дело, а в искренности молитвы.

– А теперь лей воск, царица, – шепнула старушка, подталкивая ее к миске. И Евдокия наклонила свечку. Падали прозрачные капли в воду, застывали причудливыми фигурами.

И старушка крестила миску, нашептывала что-то. Она разжала разом занемевшие пальцы Евдокии, вынула свечу и, завернув ее бережно в холстинку, спрятала на груди.

– До другого раза. А тут – смотри, царица, смотри, матушка…

Евдокия и смотрела.