Музыкальная шкатулка Анны Монс

– Вот муж твой, – корявый старушечий палец сковырнул восковую кляксу. – Вишь, на кота капля похожа, и еще тут знак особый, царский…

Не видела Евдокия ничего этакого, но кивнула, согласие выражая.

– Ждет его дорога дальняя… вот как вытянулась! Надолго уедет… но будет путь его успешен. Вот три капельки, хороший знак. Многого восхочет, но и многое получит. А по возвращении все тут переменится.

– Все? – нехорошо екнуло в груди.

– Осторожна будь, царица-матушка, видишь ее? – К поверхности воды поднялась уродливая клякса. – Она, немка, Монсиха, змеюка подколодная… за царем тянется…

Тонкие нити исходили от кляксы.

– Приворожила его, проклятая, – старушка трижды сплюнула через плечо и осенила царицу крестным знамением. – Разум ему затуманила. Хочется ей невозможного, тебя, голубушку нашу, прочь отослать, а самой в жены законные выйти.

Невозможно подобное!

Хотела было закричать Евдокия, но – промолчала.

Невозможно? Да разве кто заступится за нее, пожелай Петр отослать свою жену? Жестокий! Равнодушный. И не зря, выходит, про монастыри шепчутся, значит, задумал он сие непотребство давно.

…и вышлет ее.

…а немку в Кремль приведет, посадит рядом с собою, и будут кланяться бояре Монсихе, точно так же, как кланялись они и самой Евдокии.

Ох, а сыночек как же?! Царевич дорогой, любый? Не захочет ли Кукуйская царица избавиться от кровиночки? Небось своих деток народит, и тогда…

– Не бойся, царица, – сухая ручка схватила Евдокию за кисть. – Ничего не бойся, вот поглянь, расходятся дороги…

– Чьи? – спросила она онемевшими губами.

– Ее и царя, прости, Господи! Не удастся злодейке ее задумка… а чтоб оно вернее было, то… знаю я одну бабку, которая на птичьих костях ворожить умеет.

Замолчала, глядя на Евдокию снизу вверх, готовая тотчас от слов своих откреститься. Но молчала царица, думала. Сколько лет она отдала, сколько горя пережила… и выходит, что зазря. Не заступится Господь за страдалицу…

– Не бойся, царица, – осмелев, зашептала старушка, поглаживая унизанную перстнями ладонь Евдокии. – Не будет в том греха великого. Монсиха – безбожница, отступница, не ведает истинной веры. Да и поговаривают… – Старушка понизила голос, заставляя Евдокию наклониться: —…Сама она черным колдовством балуется! Держит при себе ворожею, про которую говорит, что, мол, это святая женщина, которая в вере ее наставляет…

Врут?

А если и правда наставляет? Если перейдет Монсиха в православную веру, то… царица Анна…

Засела мысль в голове, застучала в висках молоточками.

– Зови, – велела Евдокия, преодолевая последний страх. – Зови немедля!

Чернокнижница оказалась женщиной нестарой, с темным носатым лицом и бровями, сросшимися в одну линию.