Музыкальная шкатулка Анны Монс

Царь будто бы и желал избавиться от Анны, и в то же время страшился с нею расстаться…

Он появился однажды и, застав Анну перед шкатулкой, отшатнулся.

– Отдай! – крикнул и руку протянул.

Но Анна обхватила руками шкатулку и, глядя в безумные круглые глаза, твердо ответила:

– Нет. Ты сам мне ее подарил. Моя она!

Ушел, хлопнув дверью. Злой. И Модеста опять разрыдалась.

– Ты нас погубишь! Беги за ним… проси… умоляй…

Анна открыла шкатулку и нежно коснулась фарфоровой девушки. Страха не было. Скорее уж в той тишине и спокойствии, которые воцарились в ее доме, не прерываемые более визитами Петра, Анна оживала. Она словно возвращалась в прошлое, к себе – девочке, преисполненной надежд и глупых мечтаний.

– Как ты только можешь?! – восклицала недоуменно Модеста. – Нас же вскорости казнят, а ты…

Анна ничего не отвечала ей, сама не будучи в силах объяснить причины этой своей неуместной умиротворенности. Боялась ли она казни? Да, пожалуй, боялась, как боялась боли, нищеты и ссылки, которыми могли казнь заменить. Но страх этот отступал перед уверенностью, что Петр, даже в сильном гневе пребывая, не причинит Анне вреда.

– Ах, до чего же ты наивна, – утомившись плакать, Модеста принималась заламывать руки и вздыхать томительно. На деле же и она постепенно уверялась, что царский гнев утихнет, а там, глядишь, все вновь вернется на прежние круги. Однако от скуки Модеста не находила себе иных развлечений, нежели стенания и жалобы. Теперь она часто представлялась больной, подолгу лежа на кровати и капризами доводя немногих, оставшихся при доме служанок до исступления.

– Мужчины злопамятны. Мстительны… Конечно, не все, но многие…

В те дни, когда Модеста забывала о своих недомоганиях и становилась почти приветливой, она начинала предаваться воспоминаниям о том, как хорошо им жилось прежде.

И чего Анне не хватало-то?

– Напиши ему письмо покаянное, – зудела Модеста. – Я тебе помогу… подберу слова…

Анна не желала никаких писем, да и возвращения того, что было, тоже. Она постепенно уверялась в том, что ее ждет иная судьба."

"Иногда у Ксюши возникало стойкое желание – ударить начальника. Взять предмет потяжелее, например, пресс-папье, оставшееся в кабинете Алексея Петровича, сделанное из натуральной яшмы, а потому неподъемное, и опустить это чудо на макушку! Ну вот что за привычка – придавать себе таинственный вид?!

Можно ведь просто сказать, как все есть на самом деле… а он – нет, таскает Ксюшу за собой и многозначительно усмехается, ни дать ни взять – Шерлок Холмс из провинции!

Злилась Ксюша потому, что чувствовала себя на редкость глупо.

Как будто все вокруг знают что-то, а она – нет.

А между прочим, она пострадала… и без квартиры осталась… и без работы, кажется, тоже, хотя работу ей найти несложно.