Музыкальная шкатулка Анны Монс

Однако же мечтания на то и мечтания, чтобы желалось невозможного.

Анне так и засыпалось легче, и отступали непонятные ей самой тоска, и страх, и горечь, которые появлялись после каждого приезда Петра. Спокойно становилось, будто призрачная корона избавляла от всех горестей разом.

Анна знала, что некоторые ее и без того царицей зовут, правда, не от уважения, а с издевкой.

Пускай.

Зависть – темное чувство.

А ревность – и того хуже. И от нее Анна силилась избавиться, заставляя себя повторять, что те, другие, о которых сплетники доносят ей с превеликою охотой, желая побольнее уязвить кукуйскую царицу, ничего-то не значат.

О них Петр забывает быстро, а если и вспоминает, то походя.

Анна – дело иное. Сам говорил. И повторял раз за разом, не прося прощения за измены – в том Петр греха не видел, – а желая привязать ее к себе покрепче.

Подарки дарил… слушал… слушался… Анна не торопилась просить многого, хотя матушка и подталкивала неторопливую свою дочь, что, мол, век бабий недолог, сегодня она расцвела, а завтра, глядишь, и зачахла вовсе. Спешить надобно, брать от жизни столько, сколько выйдет, и лучше всего – червонцами золотыми.

Все-то ей мало…

Пансион Петр определил Анне щедрый. И без него деньгами одаривал часто. И не только деньгами – привозили Анне и ткани дорогие, бархаты, аксамиты, шелка драгоценные… шитье и камни… золото, серебро… все для нее, для лю́бой…

Портрет его, опять же, безумных денег стоивший – Анне о том поведали словно по великому секрету.

Шестерик коней на выезд.

Карета.

И шкатулочка вот, звенит простенькая мелодия, переливается. И по озеру зеркальному лебеди плывут да лодочка с фарфоровой девушкой, хрупкой, какой некогда сама Анна была.

Она вновь завела шкатулку и села, слушая музыку…

…только вдруг в ней послышался знакомый шепоток:

– Дай, дай, дай…

С той первой ночи тени возвращались, когда раз в месяц, а то и реже, но случалось, что и чаще. Анна больше не боялась их, напротив, научилась различать их по голосам, по призрачным лицам, в которых столь явно проглядывали знакомые черты.

Дай…

…попроси… посодействуй… передай челобитную, а то и вовсе реши вопросец, пустяковый же, и минуты не займет…

Поначалу просьб было немного, и Анна всякий раз испытывала преогромное стеснение, озвучивая очередную.

А Петр хмурился, видать, и без того много досаждали ему с ходатайствами, но кивал, и в самом ближайшем времени проблема человека, порою вовсе Анне незнакомого, разрешалась.

Но чем дальше, тем большего они желали…

…дай, дай, дай…

И Анна пыталась унять матушку, которая повадилась брать с людей деньги за то, чтобы Анна помогла им, но разве ж по ее силам было противостоять Матильде?

– Не будь дурочкой, – приговаривала она, целуя дочь в напудренную щеку.