Начало

За пять недель, проведенных сначала в учебке, потом в части, Михаил уже несколько раз менял свое отношение к предстоящим боям — от ""скорее бы"" до ""черт как страшно-то"" — и обратно. И вот, наконец, начинались боевые будни. И, хотя, как им и говорили, по-началу они заняли окопы на второстепенном участке фронта и на второй линии обороны, было до чертиков страшно. Какие-то неизвестные люди сыпали снаряды, бомбы, мины, свистели вокруг пулями. И было непонятно — чего они к нему прицепились, что им от него надо, ведь они даже незнакомы. Вот это-то и было страшно — неизвестно кто, хочет его убить неизвестно за что. И это постоянное чувство опасности, ощущение, что тебя могут убить в любой момент, как-то сближало с текущим моментом. Каждый изгиб окопа, каждая песчинка в бруствере виделись какими-то милыми и родными вещами. Все время казалось, что только что увиденный бугорок может стать вообще последним, что ты видел в жизни, и от этого он весь вбирался в сознание без остатка, и когда ты видел следующий бугорок, или камешек, или травинку, тебя охватывала тихая радость оттого, что тот предыдущий взгляд был не последним, как и этот может стать не последним, если ты хорошо запомнишь то, что он тебе дает. Как опасность придавливала к земле, так и они поднимали над нею, и эта борьба велась постоянно и непрерывно, так что постепенно становилась фоном, на который он уже не обращал внимания — только разлившаяся по телу тихая радость от осознания того, что все еще жив. Михаил словно начинал парить над поверхностью земли, но не высоко, а так, чтобы не достала смерть. И, побывав под обстрелом, послушав свист пуль, повжимавшись в землю при разрывах, он как-то наполнялся надеждой, что это все может продлиться и дальше — точно так же смерть будет летать где-то близко, но к тебе так и не подойдет, и все, что от тебя требуется — это не подставиться по-глупому, постоянно беречься, и — ни за что не переставать трепетно впитывать все, что видят твои глаза. Пока они видят — ими надо смотреть.

Что еще было хорошо — можно было убить врага. Это не только разрешалось, но и приветствовалось. И это ощущение власти над чужой жизнью давало необычный подъем. Одним нажатием пальца ты мог прервать жизнь врага — и тебе за это не будет ничего плохого, и даже наоборот — если и не наградят, то останешься жив только оттого, что убьешь этого врага, а враг не сможет убить тебя. На гражданке такого точно не получишь.

Михаил полноценно прочувствовал это, когда их в первый раз вывели в бой. Как сказал их сержант — ""на выгул"". Естественно, их поставили во вторую линию, но все-равно было страшно.