Одиночка. Трилогия (ЛП)

Теперь стала видна дыра в крыше. Она оказалась почти правильной круглой формы, меньше, чем я представлял: почти через такую же чертову дыру я выбрался в первый день на поверхность «новой земли». Даже небо над головой было такого же цвета.

Мефистофель всегда рядом, ждет, когда я оступлюсь. Он подхватит меня, если я упаду вниз, и не даст шанса исправить сделанное; он следит за каждым моим шагом и ждет своего часа. Но и у него есть заклятый враг, и он тоже рядом со мной. Я не сводил глаз с большого распятия, с фигуры человека на кресте, которому здесь, на этом самом месте в другие, в спокойные времена, молились сотни тысяч людей.

Прямо у подножия распятия лежала, засыпанная щепками и каменным крошевом, ракета, которую снял на камеру Боб. Заслонив ладонью отблески свечей, чтобы не слепили, я нагнулся к ней. Гладкий стальной корпус, никаких отметок, никаких указаний на того, кто ее создатель.

Я присел на корточки: те же нити стеклянных красных бусин, что я уже видел на экране. Мозг лихорадочно работал. В каждой бусине – жидкий агент. Под воздействием тепла он превращается в пар. В шаге от меня страшная вещь, способная сделать из нормальных людей проклятых Охотников, стоит им оказаться рядом в неподходящее время, когда температура поднимется до критической отметки…

Меня бросило в пот. Но я–то что могу сделать? Такая ответственность мне не по плечу. Конечно, в каком–нибудь крутом фильме главный герой обязательно сумел бы найти способ без лишнего риска обезвредить ракету, но я понятия не имел, как к ней подступиться.

Я взглянул на светящиеся стрелки часов, чтобы проверить, сколько времени в запасе. Вставая, я покачнулся и, чтобы не упасть, с размаху плюхнулся на скамью. Выскочившая из рук свеча – и не думая тухнуть! – полетела прямо к ракете.

Я бросился за ней, но не успел поймать. Она глухо стукнулась об пол и покатилась. Я кинулся на четвереньки и, подавшись всем телом вперед, дунул на свечу. Погасла. Успел!

Из последних сил я бежал по Пятой авеню.

С чего вдруг меня потянуло на необдуманный риск? Зачем я подвергал себя опасности? Какое право имел перечеркнуть все те дни, которые боролся за жизнь? Я совершил глупейший поступок, но, наверное, так было нужно. Меня тянуло в этот собор. Возможно, церкви имеют над людьми власть, даже над теми, кто не верит в Бога. Если обществу потребления больше не на что молиться – рекламные щиты разбиты, огромные плакаты размокли под дождем, то образовавшуюся пустоту должно что–то заполнить. Или меня всего лишь тянуло к остальным: не к тем, кто верил, а к тем, кто оказался проклят?

Меня манила, влекла странная сила, поддаваться которой оказалось неожиданно легко и приятно. Ее зов был даже сильнее инстинкта выживания.