Наощупь

Я бесцеремонно расталкиваю людей и мчусь, окидывая сумасшедшим взглядом проносящиеся электронные вывески. Выход шесть, десять, тринадцать…

— Женщина, вы куда?! — меня хватают за руки, мне больно, но эта боль не сравнится с той, что в душе.

— Мне надо в этот самолет! Куда летит этот самолет?!

— Дели. У вас есть посадочный талон?

Я замираю, и меня тут же отпускают. Моргаю, чтобы сосредоточиться и уловить суть обращенного ко мне вопроса.

— У меня есть лишь до Мюнхена. Но… Я могу купить! Я могу купить билет до Дели…

— Извините. Но это невозможно. Посадка на рейс уже завершена.

Мои руки опускаются. Все внутри опускается… Боже! Я обхватываю свое тело и униженно, едва слышно шепчу:

— Пожалуйста… Пожалуйста… Мне нужно в этот самолет. Задержите рейс… Пожалуйста, задержите…

Чувствую, что по лицу бегут реками слезы. Крупные капли стекают вниз по щекам, замирают на губах и заострившемся подбородке. Глаза смотрящей на меня женщины наполняются пониманием и сочувствием. Но разве это мне может помочь? Вообще хоть что-нибудь может? Закрываю глаза. Ощущение такое, что я лежу в гробу, который вот-вот засыплют землей. А мне все равно… Я уже умерла. Мое сердце выпрыгнуло из груди и помчалось вслед за сердцем Степана. Сердцам без надобности посадочные талоны…

Отступаю на шаг, другой… Под пристальными взглядами толпы возвращаюсь к окнам. Медленно бреду по длинному-длинному залу терминала, скользя пальцами по стеклу. Оставляя на нем следы. Картинка перед глазами расплывается из-за слез, но я все равно вижу, как самолет Степана начинает движение. Поворачивает… набирает скорость… Взмывает вверх. А я… на страшной скорости несусь куда вниз. В ад. Мой персональный ад.

Не знаю, сколько я так стою. В чувство меня приводит Голубкин. Он дергает меня за рукав пиджака и как-то… робко даже бормочет:

— Тань, там нашу посадку объявили…

Смотрю на него и не могу понять, почему так долго за него цеплялась. Он ведь даже не в моем вкусе. Низкорослый и светловолосый… Хотя, наверное, это вряд ли бы имело значение, будь мы истиной парой. Но ведь и духовной связи между нами никогда не было. А что было? Непонятно. Сейчас я просто ему сочувствую. На меня давит долг. И двадцать лет, прожитых вместе.

Киваю головой и вслед за ним бреду к нашему выходу на посадку.

В Германии гораздо прохладнее. Я мерзну катастрофически, хотя только начало сентября. Ненавижу холодный кондиционированный воздух больниц, ежусь и кутаюсь в толстую вязаную кофту. Люди косятся на меня. На улице больше двадцати градусов, а я хожу в джинсах и водолазке под горло. А еще меня жутко бесят волосы. Богатство, которым я всегда гордилась, теперь неподъемной ношей лежит на моих плечах и словно притягивает меня к земле.

Сижу на стуле в стерильном, как операционная, кабинете.