Мандаринка на Новый Год (СИ)

Он очень не хотел этого. Нет, она не хотела такого тоже. Но это его явное нежелание, боязнь того, что их может связать что-то, помимо секса, оно было чертовски обидным. Болезненно обидным, острым, раздирающим. Вот для чего она нужна ему. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Любовь Станиславовна. И в ней не принято ждать, что мужчина в сложной ситуации скажет тебе какую-то романтическую бредятину, вроде того: «Милая, если ты забеременеешь, я тебя не брошу и бла-бла-бла…». Такое бывает только в книжках. А в реальности ты понимаешь, для чего нужна ему. Для секса, только для секса.

И не надо усложнять эту простую конструкцию. Как она докатилась до жизни такой? Где ее гордость, девичья честь и чувство собственного достоинства? Были да сплыли.

Раны зализывались плохо. Откровенно не хотели рубцеваться, кровоточили воспоминаниями, раздражали зеленой галочкой в скайпе напротив «Любы Соловьевой», царапались почти осязаемым беспокойством, что он не сделал все, что мог.

Почему же у нее характер паскудный? Надо было его простить, надо! Потому что спустя месяц хотелось уже выть, скулить, лезть на стену. Спасала только гордость.

От того, чтобы самой не позвонить, не написать в скайп, не приехать на работу или домой. Ну, не она же виновата? Не она! Он виноват. Ну почему он не может позвонить сам еще раз? Хотя бы еще один-единственный раз? Ну почему он такой упрямый, а она такая стерва?!

Прошумел сырыми ветрами март. Прозвенел капелью апрель. А в начале мая в один из бесчисленных московских дворов въехал, раскатисто урча, зеленый мотоцикл.

Очередной день. Уставала в последнее время сильно — у них в редакции какой-то чуть ли не мор, Кольчевский в шутку говорил, что пора попа приглашать: освящать помещение.

Трое сотрудников практически одновременно экстренно ушли на больничный — перелом, язва и пневмония. Работать приходилось за двоих. Впрочем, Любе это было на руку. Меньше думать. И уже дышалось почти без напряжения. Подумаешь, гордый какой и упрямый. На нем свет клином не сошелся. Не думать о нем, нет, не думать. Мороженого купить, что ли? И посидеть на лавочке у подъезда, есть мороженое и щуриться на теплое майское солнце."

"Люба не сразу поняла, что человек, шагнувший ей наперерез — Ник.

Потертые светло-синие джинсы, мягкие замшевые зеленые кроссовки, кожаная черная куртка и шлем — тоже зеленый. И лишь когда он снял его, под шлемом обнаружилось знакомое лицо. Голубые внимательные глаза, отросшие влажные волосы торчком. Выглядит нереально круто — иначе не скажешь.

— Здравствуй, Люба.

— Привет.

И больше нечего сказать как будто. Молчат, глядя друг на друга. И все же он решается. Заговорить. Хотя больше всего хочется плюнуть на все и просто поцеловать. Нельзя, неправильно, но хочется смертельно.