Странная Салли Даймонд

Ануба заявила, что это мерзко, хотя остальные просто считали, что он неровно к тебе дышит, потому что его зачаровала твоя история про «маленькую сиротку Энни». Господи, это так дико, Салли. И никто не знает, где он?

– Над чем ты смеешься?

– Не думаю, что песни из мюзиклов стоит воспринимать так буквально.

Прежде чем рабочие покинули коттедж, я попросила слесаря повесить замки на все окна и двери. А потом, в первой неделе октября, они ушли, и я осталась наедине со своим личным великолепным жилищем и своей ванной мечты. Во всем царили гладкие прямые линии. Я с трудом могла поверить, что этот роскошный дом принадлежит мне. Река под домом пробегала под стеклянными панелями и выливалась в сад камней на заднем дворе. Все так восхищались, будто это была моя работа. Я раздавала им визитки Надин. Когда в коттедж перенесли пианино, я наконец почувствовала себя как дома. Наверное, я чувствовала защищенность, но еще какую-то грусть и немного страх.

Я беспокоилась о Марке, но еще больше меня волновали мысли о «С». Полицейские не выяснили, откуда была отправлена открытка, а только что она прошла через головной почтовый офис в Окленде, как и все зарубежные отправления из Новой Зеландии. Это меня пугало. Конор Гири все еще был где-то там.

Я еще какое-то время отходил после смерти отца. Я чувствовал, как постепенно освобождаюсь от груза фантомной болезни. Я скучал по нему, и ненавидел его, и любил, но простить его не мог. Теперь мне не на кого было злиться за все потерянные годы, когда я мог бы ходить в школу, не чувствовать постоянный физический дискомфорт из-за шапок и перчаток, заводить друзей и полезные связи, заниматься спортом и ходить на вечеринки; но прежде всего за десятилетия жизни Ранджи, которой он лишился потому, что я был достаточно наивен, чтобы верить россказням моего отца.

С другой стороны, мне не хватало ощущения товарищества, его внимания и заботы.

Джилл из «Дейли Пост» предложила мне написать открытое письмо, чтобы поблагодарить местных жителей за их щедрость, и сделать еще несколько моих домашних фотографий. Я согласился по поводу письма, но от фото отказался. Годы затворничества не стираются из памяти за одну ночь; ощущение, что нужно постоянно бежать и прятаться, не оставляло меня ни на минуту. Я хотел вернуть свою анонимность, так что из местной знаменитости быстро превратился в отшельника. У меня наконец появился телефон, но звонить было некому.

Процесс передачи собственности отца в мои руки оказался довольно сложным, и мне назначили социального работника и юриста, которые должны были со всем этим разобраться. Я был не одинок, хотя все вокруг полагали обратное. На мой банковский счет перевели деньги.