Сокровища Валькирии. Книги 1-7

— Любопытно мне, как бы отбрёхиваться стал, спроси он про глаза? Отчего они заболели-то? Сразу оба на ветку наткнул? Или сор попал? Может, трахома?

— Не знаю, что-то сделалось…

— Зато я знаю. У тебя глаза свету боятся, верно? Если б ты всё время на свету был, с чего бы забоялись-то? Значит, долго в темноте сидел, глаза и отвыкли. И выходит, ты не по тайге плутал, а где-то под землёй, в пещерах.

— У тебя железная логика, Григорьич.

— Да, логика есть — зубов нету, — мгновенно ответил он. — И долго плутал ты, пожалуй, месяцев пять.

— Не угадал. Всего три недели…

— Это ты милиционеру скажешь, три. Волосы-то у тебя тёмные и только концы на солнце выгорели. Значит, на четверть отросли без света.

— Сейчас так модно, я концы обесцветил.

— Чем обесцвечивал-то?

— А, тогда конечно, — будто бы удовлетворённый моим сообщением, старичок замолчал.

— На улице сейчас темно? — спросил я.

— Да уж первый час, пора спать ложиться. Больница хоть и поселковая, а соблюдать режим надо. Я ведь завтра домой! Доктор здесь строгий.

Обычно за нарушение режима выписывают, тут наоборот… А я так по дому соскучился.

— Тогда выключай свет и ложись.

— И то верно. — Он простучал пятками и щёлкнул выключателем. — Сплю я крепко, ничего не слышу, так что… А пещера есть, длинная, со всякими ходами. Её только местные знают, и то не всякий… Зайти можно от истока речки Берёзовой. Значит, автобусом до Вижая, а там пешочком вёрст тридцать будет. Думаю, туда тебя занесло, а куда ещё? В неё ведь попадёшь, так можно не то что пять, и десять месяцев блукать.

Один раз я залез — мать родная!

Не договорил и заскрипел сеткой кровати.

— Спасибо, Григорьич.

Стянуть повязку с головы не удалось, глаза замотали профессионально, пропустив бинт под волосами. Я нашёл узелок, раздёргал его и раскрутил повязку, под которой оказалась ещё и бумага, вероятно, светонепроницаемая.

Прежней нестерпимой боли я не ощутил, хотя глазницы начинало ломить от лёгкого движения глаз, полос и чёрных зигзагов тоже не было — окружающий мир оказался залитым молочными, непроглядными сумерками, в котором я не увидел даже своих рук, поднесённых к лицу.

Проморгался, протёр глаза — бесполезно…

Подождав, когда дедок засопит, я встал на ноги, сделал два шага — вроде, ничего, даже не качает, только суставы скрипят. Нащупал перед собой тумбочку, за которой оказалось окно — обыкновенное, деревенское, с выставленной зимней рамой и услышал за стеклом шелест листвы.

Всё-таки была весна…

Значит, я пробыл всё это время в копях.