Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Мою машину видел?

— Внизу там, во дворе, стоит, — пасечник постучал сапогом по полу, — «патруль-нисан» называется…

— Или так как-то, — отмахнулся он и засмеялся счастливо. — Знаешь сколько отдал? Тридцать пять! И тысячу, чтоб ко мне сюда пригнали. Во как!

— Да, рыбачок! Зато теперь красота!

— Ты, Пётр Григорьевич, миллионер! — похвалил Русинов без всякого умысла. — Богато живёшь!

— Если ограбить собрался, так предупреждаю: ничего не получится, — весело предупредил он. — Пробовали уже…

— Бог с тобой, Пётр Григорьевич! — смутился Русинов. — Я не грабитель.

— А что ты там у забора мараковал? — вдруг с хитринкой спросил пчеловод.

 — Что за хреновину проверял?

— Ну, у забора. Пока я в бане был.

— А! Удочку делал! — будто бы вспомнил Русинов.

— Интересная удочка…

— Я тебе потом покажу, — пообещал он. — На крупную рыбу. Новейшее изобретение. Запатентовано в семидесяти странах мира. Магнитная.

Он пожевал губами, пощурился, ломая мохнатые брови, и рассмеялся:

— Да! Чудес на свете много навыдумывали! Вот, например, самолёт. Железяка, а летает!

— Зачем тебе самолёт? — не скрывая удивления, спросил Русинов.

— Как зачем? Зимой за хлебом летать! — Он приобнял гостя и повлёк к двери избы. — Пошли, ухи похлебаешь. Из хариуса! Час туда, час назад, и я на неделю с хлебом. Свой-то я не пеку, лень.

Изба Петра Григорьевича представляла собой музей или выставку декоративного и прикладного творчества. Этот человек, словно истосковавшись смертельной тоской по работе, неутомимо выстругивал, вырезал, вытачивал что-то: помещение было уставлено деревянными скульптурами и столбами самой невероятной конфигурации и формы. На стенах висели какие-то странные маски-коряги анфас и в профиль.

Из корней он вырезал кроны деревьев, а из витых, скрученных в спирали колец или вообще клубков он делал причудливых змей. Больше всего притягивали внимание и возбуждали воображение столбы, лес столбов! В каждом умещались все стили — от классики до модерна. Пётр Григорьевич словно задался целью разрушить всякую школу и форму, лишить их внутренней гармонии, симметрии и смысла, наполнив динамикой и стихией. Он творил во имя творчества, создавал во имя удовлетворения своего порыва. Однако странным образом в этом нагромождении и хаосе возникала какая-то особенная, стихийная сила гармонии, никогда не виданной и будоражащей воображение. Его творчество не укладывалось ни в какие каноны, но оно было каким-то древним, словно из сказки либо сна-откровения. Посредине избы стоял незаконченный столбик, который словно вырастал из двухметрового бревна и кучи щепок. Из всех инструментов у него было полуразбитое долото, топор без топорища и молоток.

Пётр Григорьевич усадил гостя за стол, где дымилась в миске золотистая уха.