Сокровища Валькирии. Книги 1-7

На белой скатерти все приборы и причиндалы были деревянные, сделанные с любовью и старанием. Сам же встал к столбу и уже застучал, брызгая щепой.

Над деревянной кроватью во всю стену висел настоящий шедевр: ковёр из огромной растянутой и выделанной бычьей шкуры. На золотистой коже тончайшими сыромятными ремешками был вышит осенний уральский пейзаж. Русинов специально подошёл поближе, чтобы посмотреть, не написан ли он маслом. Нет! Он был выполнен шитьём, с поразительным вкусом и чувством материала.

А Пётр Григорьевич между тем стучал молотком и балагурил. Он как бы пропускал мимо интерес и удивление Русинова, а может быть, привык к этому.

— Ты пока перекуси. Уха — лёгкая пища. А потом мы с тобой накроем стол и посидим как следует. Я тебя медовушкой угощу. Такой ты сроду не пивал. И мы с тобой поговорим всласть. Я хоть и один живу, а без людей не могу. Вот скоро опять ребята наедут!

— Какие ребята? — между делом спросил Русинов, хлебая уху.

— А всякие! Их сюда мёдом тянет! — засмеялся. — Рыбаки, туристы, скалолазы. И тарелочники опять приедут!

— Ага! Они в горах неопознанные объекты опознают! Тут у нас их много всяких летает, — с удовольствием объяснил пчеловод.

 — Обещали и меня научить летать, я уж и взлётно-посадочную площадку подготовил. Аэродром! И эти приедут, снеговики. Которые снежного человека караулят. В прошлом году так сфотографировали даже. Здоровый мужик, метра три будет, волосатый, а на лицо — дитя дитем.

— И снежный человек у вас есть? — полушутя спросил Русинов.

— А! Кого тут только нет! — отмахнулся ваятель. — Всякой твари по паре. Ноев ковчег, да и всё! Место такое! Ты вот говоришь, миллионер я… А я ведь копейки не зарабатываю, пчёлы кормят.

Они же у меня видел какого размера?

— Посмотри!.. Они же — во! В полпальца, как шершни, — показал Пётр Григорьевич. — Их ни ветер, ни мороз не берёт. Кругом пчела квёлая, болезненная, а у меня — хоть бы что. Сколько она за раз мёда тащит? А-а!.. В пять раз больше, чем простая. Если бы я стал мёд сливать в свою речку — до Камы бы воду подсластил! Пей — не хочу!

Через час пчеловод повёл его в баню — крепкую, из толстенных брёвен. Берендеевский теремок, а не баня!

— Сам рубил? — спросил Русинов.

В бане стоял огненный зной, огромная каменка исходила жаром.

Русинов париться любил и в бане толк знал. Сели на полок потеть, Пётр Григорьевич не унимался с рассказами. Видимо, он был выдумщик, фантазёр и умопомрачительный романтик; всё это чудесным образом уживалось в нём с практичностью, мастеровитостью и рассудительностью. Он и в бане-то без работы сидеть не мог — перевязал потуже распаренный веник, спохватившись, вычистил, выскоблил и отмыл широченную лавку, и так чистую, жёлтую, словно покрытую воском.

— А ты родом-то отсюда? — спросил Русинов.