Сокровища Валькирии. Книги 1-7

 — Есть, есть у них ещё что-то! Они меня сунули в пещеру, думали, посмотрю и успокоюсь и уеду восвояси… А у меня ещё больше вопросов! Я в самом деле теряю разум… Но вот, например, ты знаешь, кто такой Атенон?

— И я не знаю! Но он — есть, существует! И только он может позволить войти изгою в сокровищницу! Но почему тогда к золоту меня водил не Атенон? А какие-то исполнители, что-то вроде сторожей… А это значит, есть ещё одна сокровищница! Нет, я хоть и изгой, да едал кое-что послаще морковки!

— Погоди, Саня, не горячись, — остановил Иван Сергеевич. — Давай выстроим логику ситуации.

— На кой ляд мне её выстраивать? — спросил Мамонт. — Всё и так ясно… Обманули меня! Изгоя можно обманывать. Можно крикнуть ему или показать — вон там свет, иди! Приходишь — опять тьма. Ты мне скажи лучше, почему у тех, кто охраняет золото, со здоровьем всё в порядке, ни один суставчик не вспух? А откуда берутся Варги и Авеги? Чего это их на «голгофах» по две недели распинают? Отчего они слепнут? И что это за соль, которую добывают в пещерах и носят на реку Ганг?!

Перешагнув порог, он наступил на золото…

Попранное ногами, оно лежало всюду и, покрытое слоем пыли, лишь чуть-чуть отблескивало под светом тусклых двенадцативольтовых ламп. Оно было всякое; этому металлу придавали самые причудливые либо изысканные формы. Его вытягивали в тончайшие сосуды, отливали в тяжёлые отшлифованные шары, одетые в замысловатую скань, его обращали в жезлы, в посохи, заковывали в булат, чеканили монету или просто делали слитки, невзрачные, угловатые предметы. Но в любой своей ипостаси золото оставалось золотом — тяжёлым, неподъёмным грузом. Когда-то оно стояло на деревянных и каменных помостах, устроенных вдоль стен залов, но дерево состарилось, не выдержало давления тысячелетий, даже камни стремились сбросить с себя его тяжесть, и всё теперь лежало на полу, вытекало из разорванных деревянных бочонков и медленно погружалось в пыль.

Русинов прошёл все девять залов, и всюду, независимо от времени, независимо от старости золота, была одна и та же картина. Золото давно утратило ту свою суть, которую придал ему человек: из огромных жертвенных чаш не курился благовонный дым, из кубков, рогов и братин давно никто не пил, никто не ел из золотых блюд, не поднимал над головой выносной крест, не брал в руки золочёные мечи и сабли, не считал монеты, рассчитываясь за товар. Металл снова обратился в металл, хотя ещё сохранял форму. Он был мёртв, ибо мёртвый человек тоже не теряет своего образа…

Последний, девятый зал оказался отгороженным от всех остальных тремя тяжёлыми деревянными дверями. И после золотой мертвечины Русинов оживился, рванул на себя одну, другую, третью, желая увидеть нечто живое, нестареющее, вечное.