Дикое поле

Но у кого же бородавка около левого уха, отчего не идет она из ума?

— Вспомнил я, — подал голос пленник, снизу вверх заглядывая в лицо Никиты Авдеевича. — Видал я братца Моренина.

— Где, когда? — оживился Бухвостов.

— В доме у болота. Ляхи любят себя на картинках глядеть, как их расписывают в богатой одежке. Так там такая картинка с братца Кириллы Петровича висела. В спаленке хозяйской. Его на ней в ляшском платье расписали.

«Надо будет у Ивана и Павлина поспрошать, — подумал Никита Авдеевич. — Жаль, сгорел домишко, да и надежда слабая, что они ту картинку видели. Не до того им было. Но все равно спрошу».

— Откуда же ты знаешь, что это брат Моренина?

— А один из наших у него в услужении был. Он мне и показал, но Данила осерчал и велел не болтать лишнего. Только у меня глаз вострый, я запомнил. За это и прозвали «охотником».

— Любопытно. Так, говоришь, в спаленке хозяйской картинка висела? А тот, кто был в услужении, где он сейчас?

— Алешка Петров. Высокий такой, зимой и летом в лохматой шапке ходил. Жаловался, что голова застужена и болит. А где он теперь, я не знаю. Мне тогда Данила приказал в Варшаву ехать, а когда я потом отправился в Вязьму и заглянул к болоту, там уже одно пепелище осталось.

«Судя по всему, это тот, что навел дружков на Ивана Попова, — понял дьяк. — Опять Незадача: убили его, когда громили гнездо разбойников в имении Моренина под Москвой».

Он открыл рот, чтобы задать новый вопрос, но за дверями горницы вдруг раздался грохот, а потом жуткий взвизг: «Алла!» Так, подбадривая себя, вопили татары, кидаясь в бешеную сабельную сечу. От сильного удара дверь распахнулась, и в горницу вкатился переплетенный клубок тел. Невозможно было понять, кто с кем сцепился: мелькали руки, ноги, зловеще блеснуло лезвие ножа. Слышались хрипение и сиплый мат.

От неожиданности стоявшие у дверей стрельцы на мгновение замерли, но тут же кинулись разнимать дерущихся, растаскивать в разные стороны. На лестнице послышался грохот сапог спешивших им на помощь караульных с верхнего яруса терема.

Через минуту перед изумленным Никитой Авдеевичем предстали корчившиеся в руках дюжих стрельцов Пахом, горбун Антипа с разбитой губой и Рифат с располосованной ножом, кровоточащей щекой. На полу валялся острый загнутый нож с роговой рукоятью.

— Еще огня! — приказал Бухвостов. Один из караульных внес светец с ярко горевшими свечами и поставил сбоку от дебоширов.

— Он! — Илья испуганно взвизгнул, вскочил на лавку и прижался к стене. — Братец Моренина! — И дрожащей от страха рукой указал на мрачного, невозмутимого Пахома.

— Шут гороховый, — презрительно сплюнул палач. — Дурак!

— Это он, он! — выпучив глаза, зашелся в крике смертельно побледневший Илья.