Война за проливы. Операция прикрытия

Все его представления, вся стройная система взглядов – все это грозило обратиться в прах! Впереди отчетливо брезжило беспримерное могущество России – России, которую он отверг, выбросил из своего сердца и пожелал, чтобы она прекратила свое существование. А она живет, крепнет, хорошеет и к тому же на ее стороне оказывается такая сокрушительная мощь… Оказалось, что все это время император Михаил владел силой, способной уничтожать вражеские армии и сокрушать целые царства, а воспользовался ей для того, чтобы спасти от разрушения столицу своего злейшего врага… и этот враг прямо на глазах становился его союзником. Европа восхищена и покорена. Получается, что русский император вовсе не тиран, а то ли святой, то герой.

И только греческие газеты заходятся неистовой злобой. Перепечатки их статей буквально брызжут желчью. Ну, это и понятно. Греческую армию отогнали от Салоник, как толпу нищих попрошаек от знатной дамы, а их наследный принц получил ранение при весьма сомнительных обстоятельствах. Русский император делит земли, и из-за этого одни его соседи становятся его искренними союзниками, а другие – злобными врагами.

«Абсурд… какой абсурд…» – доносится до меня шепот Дмитрия, лихорадочно листающего газеты. С чем он так отчаянно не хочет смириться? С тем, что именно царь Михаил и его помощники из будущего смогли укротить Комету, тем самым дав нам возможность жить? С тем, что отныне миропорядок будет регулировать именно Россия – при том, что править в ней будет все тот же сатрап и держиморда? Или с тем, что его жестоко обманули и не позволили умереть в огне кометного апокалипсиса?

И кстати, еще одна смерть, совсем-совсем свежая. Умер император Франц-Иосиф. Просто заснул в кресле и не проснулся. Лейб-медик говорит, что сердце старика не выдержало волнений, связанных с восстанием сербов. А ведь этот человек сам был целой эпохой – от царствования Николая Палкина до наших дней. Один из наших знакомых говорит, что это, немного не попадая в календарь, заканчивается тихий и спокойный девятнадцатый век и начинается век двадцатый – время бурных, почти революционных преобразований и великих невзгод…

Словом, мой супруг был явно терзаем внутренним протестом – и терзания эти загораживали от него повседневность… Или он прятался таким образом от этой самой повседневности, как улитка в раковину, потому что творящееся вокруг нас приводит его в сильнейшее замешательство? Все вокруг не то и все не так… Я знала, что бесполезно вызывать его на разговор – он будет отстранен, будет морщиться и просить дать ему «додумать некоторые мысли». И приходилось терпеливо ждать, когда он будет готов к разговору.

А разговор предстоял действительно серьезный.