Лестница Пенроуза (СИ)

Но она будто сделала только хуже – раньше у Имса был почти точный срок, до которого надо было дотерпеть. Теперь все стало по-другому: теперь главным в его жизни стало ожидание. Оно вытеснило все другие чувства, исподволь заполонило все его мысли, наполнило собой от ступней до макушки. Он ждал письма каждый момент, засыпая, просыпаясь, в лаборатории, во сне. Он бросался к почтовому ящику, как изможденный жаждой странник в пустыне бросается к источнику. Почтовый ящик, как мираж, оказывался пустышкой.

Имсу хотелось заглушить это тягостное чувство, освободиться от него, не мучиться ежечасно, потому что это было ненормально, непривычно для него – и он уезжал за город, гоняя на своем кабриолете по пустынным дорогам, просиживал до поздней ночи в лаборатории, а чертов почтовый ящик все так же маячил на периферии его мыслей.

Новости из Европы приходили неутешительные. Имс, как мантру, повторял себе: «Все будет хорошо, все обойдется, он успеет, он выскользнет», но писем все не было, а шансы их получить таяли с каждым новым репортажем из Германии.

В октябре Имс услышал по радио, как Черчилль сказал: «Англия выбрала бесчестие и получит войну». Имс понял, что его личная надежда на счастье кончилась вместе с надеждами всех британцев.

Вместе с надеждой кончилась и осень. Писем все так же не было, и, наверное, их уже и не стоило ждать. Наступила зима, отвратительная нью-йоркская зима, с мокрым снегом, ледяным дождем, ветром, больными закатами в промежутках между черными силуэтами небоскребов.

Имс перестал заглядывать в ящик весной. Это было ни к чему: из кухонного окна отлично было видно, что сосульки на клапане, прикрывающем щель для писем, оставались нетронутыми.

Расцвели вишни, лужайки покрылись ярко-зеленым бархатом, украсились пронзительно желтыми звездами нарциссов. Сосульки пропали, на швах почтового ящика появились неопрятные пятна ржавчины.

Прошла и весна, а вслед за ней ушел интерес Имса ко всему, кроме выжигающего его изнутри ожидания. В начале лета тридцать девятого года интерес его сместился: он жил от встречи до встречи со связным, оживляясь только раз в месяц, теперь каждый раз надеясь, что его пребывание в Америке вот-вот закончится и его отзовут на родину.

Сводки о положении дел в Европе, которые показывали перед каждым сеансом в кино, да и короткие рассказы связного приводили Имса в странное состояние, совершенно ему несвойственное: опустошенного бессилия. Ему надо было туда, туда, где его собственное правительство и политики Франции все еще пытались заставить наращивающего стальные мышцы колосса Германии соблюдать версальские договоренности.

Кажется, никто не сомневался в бесплодности этих усилий.

Лето Имс провел почти что в летаргии.