Лестница Пенроуза (СИ)

В папке хранились несколько жалких бумажек, которые он смог добыть за эти годы. Бумажки эти он знал наизусть: каждая складочка, каждая морщинка, каждый оторванный уголок были вечными оттисками отпечатаны у него в сердце. Когда за ним прибежал ординарец, с сообщением, что машина прибыла, серый картон уже догорал в камине, обещая вот-вот превратиться в невесомые хлопья бледного пепла.

И вот теперь Имс шел по обугленным костям бывшей Фридрих-штассе, про себя отсчитывая дома, хотя кое-где еще встречались грязные черно-белые таблички с цифрами – бывшие номера. Особенной насмешкой выглядели они на отдельно стоящих фасадных стенах – когда за выбитыми окнами просматривались только груды развороченных кирпичей. Все вместе производило на Имса жутковатое впечатление ужасной кинодекорации, где любые стены суть имитация настоящих, где любая жизнь – лишь фальшивая иллюзия.

Зачем он шел по этому адресу – он не знал. Скорее всего, там ничего нет, кроме такого же мертвого куска городской плоти, что он видел по обе стороны от себя. А даже если и есть – что, что он рассчитывает там найти? Смешно! Но просто это было почему-то надо, и даже не ему, а той неуемной надежде, которая так и пульсировала внутри, тикая как метроном, окатывая нервы горячим, как тающий воск. И Имс шел, не в силах больше усмирять жажду, которую он так терпеливо сдерживал эти годы...

Это было страшно: серые закопченные стены с провалами разбитых окон, а по обеим сторонам от каким-то чудом сохранившегося дома – две глубокие воронки от упавших авиационных бомб. Да и в самом этом доме не было крыши, съеденной пожаром, и сквозь обугленные балки Имс видел пустое пепельное небо над Берлином. Он тяжело ходил по квартире, у одного окна нашел россыпь гильз, коричневое пятно засохшей крови и детскую кепку – похоже, тут убили какого-то мальчишку из гитлерюгенда. Искать было бесполезно, он это знал и не рассчитывал ни на что, но ничего не мог с собой поделать: его надежда не давала ему поверить, что Артур ничего не оставил. Только не Артур. Поэтому Имс начал обыскивать, а затем и принялся крушить уже мертвую квартиру, доводя начатое войной до конца, в поисках сам не зная чего. И конечно, проклятая его удача его не подвела и в этот раз, он оказался прав – за печью, оторвав кусок обоев, он нашел нишу и в ней – растерзанный, знакомый вдоль и поперек молескин, с единственным оставшимся листком, на котором четким родным почерком было выведено: «Мы никогда не умрем».

«Это ведь обещание», думал Имс, бессильно опустившись на засыпанный кирпичной пылью пол.