Отрок. Внук сотника

Подумай, с матерью посоветуйся. А сейчас ступай, мне еще с Роськой поговорить надо.

– Возьмешь его с братьями в свой десяток.

– Он же еще не согласился!

– Согласился, только сам об этом пока не знает. Был ты, Роська, старшим стрелком, станешь десятником. Определим к тебе всех ребят из холопских семей, которые захотят в воинское учение пойти. Лавр возьмет тебя и Мотьку смотреть холопские семьи, так ты к ребятишкам подходящего возраста приглядись. Поедете верхом, в бронях. Сверкай шлемом, звени кольчугой, вообще постарайся выглядеть лихо, чтобы ребятам завидно стало.

Попозже подпустишь к ним Первака для разговора. Так, глядишь, у тебя под началом и не один десяток образуется.

– Когда же попозже? Ты же сказал, что обельные грамоты…

– А как обельная грамота составляется? На главу семьи «со чады и домочадцы». Детей в ней вообще не упоминают.

– А сам говорил: не врать.

– А я и не врал, Первак – старший мужчина в семье. Был бы помоложе, написали бы грамоту на вдову Листвяну, или как ее там окрестят. А так – на него.

– Минь! – Роська поколебался, но все же решился спросить. – Ты ему креститься притворно посоветовал, а остальных – вообще насильно.

Разве так можно?

– Не только можно – нужно! Ты крест искренне принял, тебе это странно. Но подумай: сейчас в их душах царит мрак язычества. Наша обязанность как христиан заронить в этот мрак хотя бы искру истинной веры. А уж там… Как сказал один умный человек: «Из искры возгорится пламя!»

– Но насильно! – Роська никак не мог успокоиться. – Нельзя, грех это!

– Владимир Святой первыми на Руси крестил киевлян. Объявил указ: всем киевлянам прийти утром на берег Днепра и принять Святое крещение. Заканчивался же указ такими словами: «А кто не придет – да будет мне враг».

Как князья с врагами поступают, сам знаешь. И это Святой! Чего уж нам-то, грешным? Если хоть несколько душ спасем, все оправдается.

Роська насупился и сидел молча, машинально ковыряя пальцем сучок в жерди. Почти физически ощущалось, как в его сознании происходит трудное переосмысление каких-то истин, ранее казавшихся незыблемыми.

Лавр поднял Мишку ни свет ни заря. Терпеливо дождался, пока тот умоется, спросил, будет ли завтракать, но было заметно, что нервничает он очень сильно, и даже несколько лишних минут ожидания для него покажутся настоящей пыткой.

Поэтому Мишка отказался от еды, вытащил из-под лавки берестяной короб с тряпичной куклой, вручил его Лавру и потащился следом за дядькой, втихомолку проклиная осточертевшие костыли.

Кукла у Мишки получилась примитивной до неприличия. Две березовые веточки, связанные накрест и обмотанные тряпьем, некое подобие юбки, начинавшееся от самых «подмышек», платок из треугольного лоскута, «лицо», нарисованное угольком на серой холстине.