Госэкзамен

Да собственно, добрая половина Старой Гвардии, и все…

… вот решительно все здесь присутствующие, так или иначе знакомы с репортёрской работой! Кто-то зарабатывал себе на булку с маслом в былые времена, кропая фельетоны, другие писали и пишут статьи для партийной прессы, третьи стали пописывать статейки, погрузившись в политическую деятельность.

… и аккредитованных репортёров – проняло! Ведь получается, что мы – часть репортёрского сообщества, и мы говорим с ними на равных! Партнёры. Мы – это они! А они, соответственно…

… мы?! В глазах у некоторых я явственно читаю живейший интерес, и главное – мучительный вопрос…

… а почему, собственно, репортёры не могут принимать самого непосредственного участия в политике? Не просто написание статей, а формирования политического мнения!

Не то чтобы они этого не знали… но одно дело – примеры редкой удачи бывших коллег, другое – стремительный карьерный взлёт в новом государстве!

Значит… они тоже могут? Если не у себя на Родине, то может быть…

Пусть даже на уровне подсознания, но я уверен, что мысли такого рода если не посетили ещё кого-то, то чуть погодя, после пресс-конференции и написания материала…

А я, сверяясь с бумажкой и перебивая галдёж, выдвинул ещё несколько предложений, облегчающих работу прессы.

Никакого ломания устоев и прочего, а всё больше раздражающие мелочи, которые человек со стороны просто не поймёт.

Чуть позже, уже во время пресс-конференции, члены Старой Гвардии выдвинут ещё несколько инновационных предложений в пользу прессы. А пока…

Вопросы, вопросы, вопросы… ожидаемые, иногда очень острые, на грани скандальности. Ничего, мы умеем отвечать… и отвечаем хорошо.

… а ещё я умею смотреть, и вижу, что все, решительно все репортёры, настроены к нам благожелательно. Мы их…

… купили. Понимают они это или нет, и каковы будут позиции их партий и государств, неважно. Пресса – наша!

– Этого не может быть… – как заведённый, повторял Ивашкевич, наблюдая за бипланами, играющими в догонялки в иссиня синем небе, – Этого просто не может быть!

Задрав голову вверх, литвин смотрел и смотрел слезящимися глазами, боясь сморгнуть и упустить хоть единую мелочь. Как скупой рыцарь, как Плюшкин, как самый жадный скопидом, он впитывал увиденное всем естеством, всей своей натурой, откладывая информацию копеечку к копеечке, стараясь не упустить ни единого ломаного грошика.

– Это же… это же всё… решительно всё меняет! – сказал фальцетом стоящий рядом Военгский, подрагивающей рукой придерживая на затылке шляпу, – Всё! Всё меняет! Какая теперь разница, сколько их будет!

Бипланы тем временем, не обращая решительно никакого внимания на суетящихся внизу людей-мурашей, играют в воздушные салки, как пара игривых котят.