Амалия. Книги 1-5

Возможно, он и в самом деле влюблен в нее (или вообразил, что влюблен, от скуки или из чувства соперничества с кем-то другим), но в любом случае Амалия не могла принять его предложения. Не могла и, главное, не хотела.

– Я очень польщена, Евгений Петрович, – сказала она, когда Полонский, устав перечислять ее достоинства, о которых она и сама была неплохо осведомлена, на мгновение запнулся и умолк. – Но стать вашей женой я не могу.

Она предвидела, какое действие эти простые и жестокие слова окажут на ее собеседника, но, очевидно, все же не до конца. Лицо Евгения застыло, и только в глазах, которые всегда казались столь спокойными, отразилась такая мука, что Амалия в смятении отвела взор.

Она ненавидела причинять боль – ненавидела даже тогда, когда это было необходимо. Впрочем, граф быстро справился с собой: в следующее мгновение он вновь смотрел на нее с вежливым, холодным вниманием, словно между ними пролегли моря и земли.

– Не могу сказать, что я не предвидел такого ответа, – промолвил он со своей обычной учтивостью, – но, может быть, вы все-таки объясните мне, чем я провинился перед вами?

– Ничем, – поспешно ответила Амалия.

 – Просто… просто таково мое решение, и я его не переменю.

– Понятно. – Граф глубоко вздохнул. – Вы просто не хотите говорить, но я сам могу это сделать за вас. Много раз вы давали мне понять, что я… что я высокомерен, что я дурно обхожусь с вашими друзьями – вернее, с теми, кого вы считаете своими друзьями, – что я заносчив, груб и в людях ценю только их общественное положение. Однако…

Он явно не желал сдаваться и не терял надежды переубедить Амалию. Возможно, он ожидал с ее стороны возражений, но она лишь спокойно сказала:

– Если вам угодно знать, я всегда считала вас невыносимым снобом.

– Мне очень жаль, – искренне ответил Евгений. Он не смотрел на Амалию и то и дело нервно комкал в руках свои перчатки. – То впечатление, которое у вас сложилось обо мне… Я ничего не сделал, чтобы его опровергнуть. Каюсь, я виноват в этом. Но если бы вы знали меня… если бы вы узнали меня поближе… – Он с каким-то отчаянием поднял голову. – Вам не понять, Амалия, что значит быть сыном такой женщины, как моя мать. Ее бурная молодость, ее многочисленные связи… про которые все знали… все открыто обсуждали их… в гостиных, на светских раутах… всюду, где я был.

Еще когда я учился, это клеймо не оставляло меня. Мне говорили: а знаешь, что было у твоей матери с таким-то? Были мальчики, которые подходили ко мне и открыто, не стесняясь, говорили, что моя мать когда-то была любовницей их отцов. Это было ужасно, было… нестерпимо. Если бы они лгали, и я знал, что они лгут, мне было бы куда легче. Но весь ужас моего положения заключался в том, что я знал: они говорят правду. И я никуда не мог от нее деться.