Я – инквизитор

Дела темные на свет выносить. Вот так! — Голос стал тверже. — Пусть люди знают, что сатана творит, и не поддаются! А силой… Нет!

— Люди! — желчно произнес Ласковин. И замолчал. Сам-то… опозорился!

— Что с ногой? — спросил отец Егорий.

— Связки потянул. Пустяк. Что же, отец Егорий, значит — все?

— Да! — решительно сказал Потмаков. — Все! Завтра отцу Серафиму позвоню: пусть других судий ищет! А сейчас помолимся — и спать!

Он встал, расправил плечи, вздохнул… и словно сбросил с себя непомерный груз. Всё!

Андрей же чувствовал горечь и пустоту.

Ему было бы совсем скверно, но… У него была Наташа!

Глава двадцать четвертая

— Глинтвейн, — сказала Наташа, ставя на маленький столик глиняный кувшин. Запах корицы, муската и горячего вина наполнил комнату. Глиняный кувшин, толстостенные керамические чашки, огромные яблоки, зеленые и красные, виноград. Фрукты привез Андрей. И вино тоже. Но другое. Глинтвейн — это Наташина идея.

— Мы должны отпраздновать! — заявила она.

— Что именно? — поинтересовался Ласковин.

Приобретение машины? Непобедоносный финал их с отцом Егорием борьбы или то, что ему не удалось стать убийцей?

— Весна! — сказала Наташа.

 — Весна пришла! Разве ты не почувствовал?

Андрей вспомнил теплый ветер, овеявший утром его лицо. И то, как быстро стаял снег на улицах, — остались лишь черные холмики по краям тротуаров. И впрямь весна!

— Да, — сказал он. — Праздник! Наливай!

Откуда Наташе знать о поражении Андрея, если он никогда и не говорил об этом?

Ласковину вспомнился разговор, вернее, два телефонных разговора, поставивших знак многоточия в их тайной миссии.

Первый — с отцом Серафимом. Второй…

Ласковину пришлось дважды напомнить Потмакову, что тот собирался сообщить однокашнику о своем решении. Странно. Вчера Андрею показалось: Игорь Саввич не склонен тянуть время. А уж о твердости отца Егория, сделавшего выбор, и говорить нечего. Наконец разговор состоялся. Ласковин, взяв трубку параллельного телефона, слышал его во всех подробностях.

— Это я, — сказал отец Егорий, когда его однокашник поднял трубку. И замолчал.

— Слышал, слышал, — раздался на другом конце провода напористый говорок. — Так и предполагал, что это — твоя работа.

(«Знает! — подумал Ласковин. — Откуда?»)

— Ну не огорчайся, ничего. В другой раз выйдет! Вы его…

— Не будет другого раза! — перебил Потмаков. И отец Серафим умолк. Ласковин слышал, как оба священника дышат в трубки. Первым не выдержал отец Серафим.

— Почему не будет? — совсем другим голосом спросил он.

— Потому что — все! — резко ответил Потмаков.