Девятный Спас

Царь, однако, доносу веры не дал, а Кочубей со товарищи, будучи пытан, повинился, что возвёл-де хулу по личной досаде на его ясновельможность.

Пётр Алексеевич верит Мазепе, наградил гетмана орденом Андрея Первозванного, чего и сам князь-кесарь доселе не удостоен. Помнит государь, что без малого двадцать лет назад Мазепа к нему в Троицу первым присягать явился.

Сам-то Фёдор Юрьевич к гетману большого доверия не имел. Недаром того за изворотливость прозвали «махьявелем». Если старый лис решил, что победа будет за Карлом, переметнётся к шведу, не засовестится.

Всяк протекторатный владыка мечтает стать полноценным потентатом, вровень с иноземными королями. А Мазепа силён, всю Малороссию, кроме Сечи, в кулаке держит — крепче, чем некогда Богдан Хмельницкий. Недаром говорят казаки: «Отъ Богдана до Ивана не було у нас гетьмана».

Здесь многоумному князю пришла в голову такая мысль: довод на гетмана, раз уж государь так его любит, можно пока придержать, а дать ход лишь делу о Гордиенке. Пётр Алексеевич кошевому не благоволит, стало быть, не осердится. Ну, а дале как сложится. Может, и неприкосновенного Мазепу подцепим…

Асаул умолк, потому что великий муж опустил голову на грудь и всхрапнул.

Внезапную дремоту Ромодановский умел изображать отменно. Старый человек, на седьмом десятке. Диво ль, коли сомлеет от усталости? Давно уж обнаружил Фёдор Юрьевич, сколь много пользы можно иметь от старости. Особенно если показываешь себя дряхлей, чем есть на самом деле. Усы у князь-кесаря были совсем седые, остатние волосы на макушке тоже (парик он не терпел и надевал лишь по большим случаям), плечи сгорблены под тяжестью государственной заботы. Однако ни умом, ни мышечной крепостью Ромодановский ещё не оскудел. Недавно, осерчав, стукнул нерадивого конюха кулаком в висок — тот пал замертво.

Подумать нужно было, прикинуть. В одну сторону ошибёшься — державе беда. В другую — самому бы не сгореть.

Запорожец нетерпеливо переминался с ноги на ногу, не ведая, что сейчас решается его судьба. Глаз князя сквозь щёлку меж пальцев шарил по лицу асаула. Пришло время рассмотреть человечка получше.

По речи слышно, что грамотен, и изрядно. Говорит как по-писаному.

Черты лица тонкие. Со лба свисает длинный чуб — казачий оседлец. Остальные волосы, однако, давно не бриты, отросли на добрых полвершка. И ещё, необычно для запорожца: борода. На щеке у асаула подсохший рубец, недавний — кто-то самым кончиком сабли чиркнул. На шее сбоку ещё один, наскоро сшитый ниткой (дальнозоркое око Ромодановского разглядело стежки).

— Ты какого роду-племени, Микитенко? — спросил Фёдор Юрьевич, как бы очнувшись от дремоты. Кстати и вспомнил, как гонца зовут.