Девятный Спас

 — Потому и не мог к царю в ставку скакать — кошевой на запад разъезды послал, меня ловить. Ну, а я подался на восток…

Собирался Ромодановский доносчика в приказе оставить, а теперь передумал. Такого дурака в Преображёнке не надобно. Куда б его пристроить?

Хороший начальник всегда умеет любой твари найти полезное употребление. Если человечишко вовсе ни на что не годен, можно его на огороде в грядку закопать, чтоб морковка-капуста веселей росла. А уж глупому, но храброму вояке в наши времена служба подавно найдётся.

— Расскажи, где бывал, в какие походы хаживал, — велел князь-кесарь, чтоб получше разобраться в сей любопытственной особи.

Другую такую ни в Преображёнке, ни, пожалуй, во всей Москве не сыщешь.

— Куда только не хаживал… С полковником Матвеем Темниковым воевал шведа на Ладоге и под Быховым — пятидесятником был, потом сотником. Под Охтой ранен картечами. С походным атаманом Симоном Галухой в семьсот пятом, уже будучи куренным, немного погуляли в Крыму…

— Как в Крыму? У Москвы с ханом мир!

— То у Москвы… Мы ходили у крымцев свой полон отбивать. Много народу за Перекоп угоняют, в рабство продают. Галуха без малого тыщу душ христианских вывел.

— Поди и себе зипунишек добыли?

— Не без этого. Государево жалованье на Сечь плохо доходит.

Рассказывал Микитенко скупо, без обычного для вояки бахвальства. Нет, не петушок, подумал князь-кесарь. Неужто сокол? Давненько этакой птицы в наших облацех не лётывало. Генерал Патрикий Гордон, царствие небесное, чистопородный сокол был. Хоть и чтил его государь, а в большие люди генерал не вышел — крыла коротки.

— …А в последний раз, прошлого году, взял меня полковник Левко Шиловатый асаулом в дальний поход, карать кочевых ногаев за душегубство.

Однако до орды я не дошёл, прогнал меня Шиловатый из полка.

— Так. Спор у нас вышел, — неохотно молвил Микитенко, кажется, жалея, что проговорился.

Стало Ромодановскому весело. Смешные они, соколы.

— Из-за чего пособачились? Бороду брить не схотел?

— Нет, с этим у нас свободно… Из-за ногайчонка. Мы там, по степи, впустую шастали. Куда ни нагрянем, нет никого. Сворачивали ногаи свои кибитки и уходили прочь. Их же степь, не наша. Они там дома. Только раз попался нам мальчонка, от своих отбился. Маленький, но злой, кусачий.

Полковник велел его удавить. Мол, вырастет из волчонка волк, будет наших грызть. А я не дал. Говорю, вот когда вырастет и будет грызть, тогда и удавлю, а малого убивать Бог не велит. Шиловатый мне: а коли сей волк, выросши, сам тебя удавит? На то, отвечаю, воля Божья. Дитя же сам не трону и тебе не позволю. Хоть волчонок, хоть змеёныш, всё едино. Кто на тебя сам не нападает, того трогать грех. И вдвойне грех, коли кто себя защитить не может… Ну, Левко меня и выгнал. Катись, говорит, со своим ногайчонком.