Девятный Спас

Мне такого теляти в асаулах не надобно.

Прыснув, князь поинтересовался:

— И что басурманишка? Отблагодарил?

— Руку мне до крови прокусил и сбежал.

Редко, очень редко смеялся Фёдор Юрьевич, и уж особенно от души, как сейчас. Пока тряс жирным подбородком, решил, как быть с новоиспечённым прапорщиком. Такого дурня следует определить в городовую пожарную команду. Дело важное, лихое, а умственной тонкости не требует. Заодно пускай «витязь» и бородёнку себе опалит. Вдруг постучали в дверь — громко, отрывисто. Что за небывальщина?

К главе приказа в кабинет стучаться — и завода такого нет.

Кого надо, и так введут. А кому незачем — не впустят.

Секретарь, ойкнув, выкатился за дверь. Оттуда зашумели голоса. Это тоже было не в обычае. Уж не стряслось ли беды?

Забеспокоившись, Ромодановский приподнялся с кресла. В дверную щель влезла голова подьячего:

— Батюшко, рвётся к тебе некий человек бесчинно. Как только чрез караул прошёл! Говорит-де, Попов, от господина гехаймрата, а сам в рванье. «Словом и делом» стращает!

— Какой такой Попов? Знать не знаю, — раздражённо опустился обратно в кресло тучный князь-кесарь.

 — Ладно, впусти, раз от гехаймрата. Поглядим, послушаем.

Оттолкнув секретаря, вошёл невысокий, подвижный оборванец, по виду из бывших солдат: в драном мундире, голова обмотана тряпкой, на одной ноге старый сапог, на другой лапоть. По Руси в последние годы таких развелось видимо-невидимо. Покалеченные в бою, либо списанные по болезни, либо сбежавшие из полка бродили по городам и дорогам, добывая пропитание кто чем мог, иные и разбоем.

Парень, видать, был бойкий. Бритое по-военному лицо обросло рыжеватой щетиной, по углам рта свисали усишки.

Острый взгляд впился в князь-кесаря, скользнул по запорожцу, снова оборотился на Ромодановского, и тут вдруг с ветераном что-то случилось. Он опять уставился на казака, заморгал и приоткрыл рот, но словно бы встряхнулся и быстро взял себя в руки. Отвернулся от Микитенки, будто того и не было.

Вся эта перемена настроений заняла не долее мгновения. Уж на что Ромодановский был приметлив, а значения не придал — отнёс на счёт обычного смятения, охватывавшего посетителей возвышенного кабинета. Если б Фёдор Юрьевич изволил обратить свой вельможный взор на запорожца, то увидел бы, что асаул стоит с разинутым ртом, а брови уползли высоко на лоб.

Но смотреть на Микитенку князю было уже недосуг.

— Поди, поди, — нетерпеливо махнул он, не глядя. — Пожди у крыльца. Секретарь позовёт.

Поклонившись князь-кесарю, но глядя по-прежнему лишь на оборванца, казак вышел за дверь, почему-то осеняя себя крестным знамением.

— Говори. Кто таков? — велел Ромодановский.

Солдат вытянулся, лихо отмахнул рукой решпект ко лбу.