Девятный Спас

Как же тут сержанту не отличиться? За последний день столько всего произошло. Кто первый доложит, тому и хвала.

Можно было, конечно, на Журавлёва прикрикнуть, приказать. Заслуга-то не его, а гвардии прапорщика Алексея Попова, кому и честь.

Но зато в Кривоколенном можно будет увидеть ту, что ранила сердце Купидоновой стрелой. Эта мысль возобладала. Опять же многое ль сержант знает? Всё главнейшее, в том числе и содержание секретной депеши, ему неведомо.

А ещё хотелось побыстрей избавиться от Журавлёва, чтоб не мешал с Илейкой обняться, обо всём его расспросить.

Дело то было хоть и давнее, но не для чужих ушей.

Подождав у ворот, пока сержант укатит на двуколке в сторону моста, Алексей вернулся в дом. Предвкушал, как у Илейки глаза на лоб вылезут и челюсть отвиснет. Сколько ж это лет прошло? Без малого девятнадцать…

Мастер-золотые-руки сидел на том же месте. Подошёл к нему Алексей, заранее улыбаясь. Ещё не придумал, как позаковыристей огорошить, а тот вдруг говорит, спокойно так:

— Лёшка-блошка, ужли это ты? Митька сказывал, ты на царскую службу поступил, немцем одеваешься. Я сразу подумал — не ты ль.

Рыжеватый, веснушки, носок вздёрнутый… Ну а когда ты нос чесать принялся…

— Неужто признал? — поразился и немножко даже разочаровался прапорщик. — Погоди, погоди… Как это «Митька сказывал»? Ты и Митьку видел?

— Давно. Десять лет назад. Он на Украину подался. Так надо было.

Говорил Ильша так же, как в мальчишестве, короткими точными фразами — будто железный прут кусками резал. Кидаться другу на шею не спешил, даже заду от сиденья не оторвал. Это показалось Алёше обидным.

— Эх, сколько я за упокой твоей души свеч пережёг… Ты что, не рад мне?

Вместо ответа Илья раздвинул свои великанские объятья, в которые Алексей погрузился не без опаски.

— Ноги у меня, тово-етова, не ходят. С того ещё раза. Помнишь, как с плотины-то падали?

Заглянув под стол, Алексей увидел, что ноги у Ильи ровно, не по-живому стоят на дощечке, приделанной к ножкам кресла. Ох, беда какая…

Наконец, Слава Тебе, Господи, и обнялись, и поцеловались троекратно. Кости у Алёши хрустнули, но выдержали. Обнимать Ильшу было все равно что обхватывать трехсотлетний дуб.

Расцепились. У Алексея глаза были мокрые.

У Ильи, хоть и сухие, но быстро помаргивающие.

Говорить вот только — удивительное дело — было вроде как не о чем. Чего ж, с иной стороны, удивительного? За долгие годы разлуки у обоих, считай, вся жизнь на свой лад прошла. Попов спохватился:

— А знаешь, Митьша наш тоже здесь! Не дале как вчера его встретил! Статный, гладкий, и собою раскрасавец!

— У меня, в Огородной Слободе. Тут недалеко. Я сейчас должен по срочной надобности в Кривоколенный переулок бежать. Вернусь — пойдём вместе к Митьше.