Девятный Спас

Судороги у него, припадки. То носится целыми сутками, как ошпаренный, то неделю с постели не встаёт.

Не надёжней ли будет поставить на царевича? Сегодня в его, зеркаловской власти и погубить Алексея Петровича, и возвеличить…

Ещё ничего окончательно не решив, гехаймрат отправился к Кирьякову, благо недалеко.

Не стал ходить вокруг да около, выложил царевичеву дядьке всю правду: крепко, мол, вас обоих держу. И доказательства есть, и свидетели. Запираться незачем.

Александр Васильевич был мужчина умный. Запираться и не подумал. Лицом побелел, желваками заиграл, но эта слабость, учитывая положение, была простительной.

Ответ гвардии майора был вот каков:

— Смотри сам, Автоном, ты головаст, не мне тебя учить. Можешь, конечно, погубить и меня, и Алексея Петровича. Я на колу издохну, в мучениях. Его как государева сына на плаху вряд ли повлекут, удавят по-тихому. Получишь ты за то чин, да деревеньку, да вечную Петрову нелюбовь. Смотреть ему на тебя будет тошно, даже имя твоё слышать. В скором времени по малой какой-нибудь вине, а то и вовсе без вины ушлют тебя в ссылку, долой из глаз и из памяти… — Кирьяков посмотрел в лицо собеседнику, чтобы убедиться, согласен ли тот с этим предсказанием.

Убедился, что согласен — двинулся дальше. — А то давай лучше с нами. Помоги отечеству от лютого зверя избавиться. Новый царь Алексей Второй не то что Пётр — век тебе благодарен будет. В твоём положении можешь требовать у него, что захочешь. Ни в чём тебе отказа не будет… Более же к сему ничего не присовокуплю. Думай, Автоном.

И руки на груди сложил, стоическим манером. Но глаза помаргивали, выдавали страх. Хоть и недюжинный человек, а на кол кому охота?

Не выдержав молчания, Кирьяков заговорил снова, и теперь уже более пространно.

Толковал о европейской политик, о Гишпанской войне, о неминуемой от шведов конфузии и многом другом, что Зеркалову и так было ведомо. Всё было правдой. Весы гиштории склонялись не в пользу Петра. А главная гиря, от которой теперь всё зависело, была в руках у Автонома Львовича.

— Желаю с самим цесаревичем говорить, — медленно произнёс он. Лицо гофф-оберкамергерра осветилось надеждой.

Решение Зеркалов принял во время беседы с наследником.

Не из-за щедрых посулов, которых понадавал ему трясущийся от страха Алексей, а из-за самой жалкости царственного отпрыска. Для собственного обережения следовало прямо нынче, пока горячо железо, взять с царевича письменное обязательство, где всё будет напрямую прописано. Чтоб в последний миг не струсил и не побежал к князь-кесарю каяться. Будет эта грамотка хорошими вожжами и для наследника, и для Кирьякова.

Это были дела сегодняшние, заговорные, но Автоном мыслил уже и про завтра — о грядущем царствовании.