Девятный Спас

Но сейчас послушно поднялся, размотал тряпку и поставил образ в иконостас. Зеркалов, склонив голову, смотрел.

Ох и хороша была икона. Сразу видно, что не обыкновенная, а царская. Очи, правда, не сияли — там в углу было темновато. Петя и сам понял, зажёг под Спасом лампадку.

— Подкрути сильней! — подошёл отец. — Что это у него глаза-то, а?

— Погоди, будут глаза, — странновато хохотнул Петя. У него самого взгляд был мерцающий, дикий. — Сиять не засияют, потому что секрета я не раскрыл. Зато свой собственный придумал, какого ещё не бывало. Вот, вот, гляди!

Он торжествующе показал пальцем на лик.

В строгих очах Спаса блеснули капли. Набухли, пролились вниз. Они были чёрными!

— Что это?! — вскричал Автоном Львович, отшатываясь.

— Состав такой, особенный! Если лампадой или свечой подогреть, образ плачет чёрными слезами. Тот был Спас Ясны Очи, а у меня будет Спас Чёрны Слёзы!

Лицо сына сияло такой гордостью, что у Зеркалова не хватило сердца попрекнуть мальчика ни единым словом. Автоном Львович лишь спросил, очень тихо:

— Так ты Филаретов Спас в ермитаже оставил?

Петя небрежно плеснул рукой.

— На что он мне? Этот лучше.

И упал тут Автоном в кресло. Кончено. Теперь уж совсем кончено…

Прекраснейшая из всех

В такой-то срок, в таком-то годе

Мы встретимся, быть может, вновь…

Мне страшно, — ведь душа проходит,

Как молодость и как любовь.

Из всех чёрных мыслей, тяготивших князя-кесаря в хлопотное утро, последовавшее за бессонной ночью, наигорчайшей была туга о несобранных деньгах. Заговор и измена, с Божьей помощью, оборены, хотя и здесь гордиться особенно не доводилось. Англицкий и цесарский резиденты вышли из воды сухими, а первый ещё и нажаловался, что на его подворье ночью напали лихие люди и побили слуг: одного насмерть и одного увечно.

Стрельцы-заговорщики остались непойманными, все поразбежались. Жди теперь от них новых каверз. Зеркалов, блудний сын… Эх! Тут уж, кроме как самого себя, винить некого. Где были у старого дурня глаза, когда приближал такого помощничка? А главный шпиг, чтоб ему в аду сгореть? Ведь на полном доверии состоял, пёс!

Но дума о трёхстах тысячах всё же была самой мучительной. Не удалось наскрести и трети средств, потребных для сохранения армии.

Беда… Государь прежних заслуг вспоминать не станет, не до того ему сейчас. Трон и вся держава под его величеством ходуном ходят. Скажет: я на тебя надеялся, Федька, а ты меня подвёл, хребет мне переломил. И заговор этот, конечно, лыком в строку встанет. Как ни скрывай, а шила в мешке не спрячешь.

У Фёдора Юрьевича было уже решено, что всей правды о страшном умышлении он царю доносить не станет. Ибо хвастать нечем. Хорош всевластный наместник, у которого под носом такое злое дело устраивается.