Девятный Спас

Сами виноваты, что некормлены остались, а выспаться можно и в дороге.

Они и правда скоро уснули, раскинувшись на тюфяках со свежим сеном и прижавшись друг к другу.

Отцы часто оглядывались, вздыхали. Спящие чада были похожи на двух кротких ангелов. Один — в нарядном алом кафтанчике, сафьяновых сапожках, сребронитяном поясе; другой — в хорошем синем армячке, вышитой по вороту рубашке.

И у помещика, и у попа на сердце кошки скребли, особенно же тосковал Викентий, боялся, что нынче расстанется с сыном навсегда. Он и давеча, когда Лёшку вервием по заднице стегал (нельзя было не постегать), руку придерживал и слезы глотал.

За повозкой, перебирая копытами, шли два коня под бархатными попонами: большой вороной Лариона Михайловича и маленькая, но юркая лошадка для Мити. Доберутся до Москвы — пересядут в седла, как положено настоящим дворянам, а в тележке поедут поп с попёнком.

Алёшка вдруг заорал во сне, вскинулся. Глаза выпучены в них ужас.

— Ты чего? — спросил разбуженный криком Митьша.

Покосившись на взрослых, попович пробурчал:

Перед отъездом они еле-еле улучили миг пошептаться в закутке. Митьке мало что было рассказывать. Очнулся в предрассветных сумерках, в канаве. Побежал домой. Вот и весь сказ.

Ну а Лёшка только и успел ошарашить главным: что Илейка утоп и что о том помалкивать надо. Ни про погоню толком не обсказал, ни про то, как младенца на себе пять вёрст до Сагдеева пёр. Стукнул в ворота, положил ребёнка и задал стрекача. Дитё в батистовой рубашонке, в одеяльце с вышитыми гербами. Не замерзнет.

Сторож Алёшку видел, кричал что-то в спину, но гнаться не стал. Что объявляться — только себе хуже, мальчик еще в дороге решил. Ну их, бояр с князьями. То ли наградят, то ли живьем сожрут. Дело-то тёмное.

И про Илью лучше никому не говорить. Его теперь не вернёшь, а спрос будет с того, кто жив остался.

От пережитого за ночь сделался Лёшка, как деревянный. И не помнил, как за остаток ночи двадцать с гаком вёрст обратной дороги отмахал. Трясли его, расспрашивали, лупцевали — ничего не слышал, не чувствовал. Лишь перед глазами всё крутилась водоворотами чёрная вода. И во сне тоже приснилась…

Солнце давно уже переползло за серёдку неба, до Москвы оставалось близко.

На Яузе, в сельце Ростокине, пути аникеевцев разошлись.

Дворянам надо было дальше ехать верхами, по-вдоль речки, в Преображенское. По дороге, средь многих знатных людей, кто ныне торопился в Троицу поклониться восходящей силе, Ларион Михайлович встретил немало прежних знакомцев. От них и узнал, что почти все приказные дьяки с подьячими, с печатями, с разрядными и прочими книгами, пока Софьи не было, перебрались из Кремля в Преображенский дворец. Дьяк — он завсегда чует, в какую сторону ветер дует.