Девятный Спас

Вон, пес смердящий!

— От пёс слышу, — на удивление понятно огрызнулся итальянец, влезая в башмаки. Пистоль он не убирал, прижимал к груди подбородком.

Немножко пожалев, что не дошло до пальбы, Лёшка отодвинулся от окна. Боле ничего захватывающего тут не ожидалось.

Прыг с приступки на крышу сарая. Оттуда, с угла, по водостоку сполз — и на твёрдой земле.

Ещё некое время постоял, поглазел, как блудодея вон изгоняли.

Контий Гамба, уже одетый, плащом укутанный, стоял подле кареты, угрожающе держа в одной руке шпагу, в другой пистоль. Двое слуг-чужеземцев, один — рябой, другой — кривой, укладывали да привязывали тюки и сундуки: какие на крышу, какие внутрь, а один, самый большой пристроили сзади.

Челядь гетманская тоже глядела, собачила фрязина разными зазорными словами. Алёшка даже понадеялся, не полезут ли сызнова рубиться. Не полезли. Видно, гетман запретил.

Но до конца досмотреть не удалось. Пришел слуга, сказал, отец ректор зовет, укладывать его надо.

Экий день выдался, улыбался Лёшка, топая за слугой по лестнице. Столько всего повидал удивительного и необычного!

Только день-то ещё не кончился. Главные события все впереди были. Кабы Алёха про то знал, погодил бы радоваться.

Уложить Дамаскина в постелю было дело несложное. Перину взбить, подуху намять, одеяло лебяжье откинуть. Само собой, окно притворить, потому что на ночь стекла открытыми оставлять — только ночных бесов впускать, это всякий знает.

Ещё что? Ну, помог отцу ректору переоблачиться в ночную сорочицу, подивился, какая у него пухло-белая спина, будто у тётки.

— А что это там за крик был? — спросил преподобный рассеянно, подставляя руки под рукава. — Подрался кто?

— Не ведаю, отче. Тут моленная на дворе, я там был, — воззрился на него Лёшка невинными очами. Ректор его по щеке потрепал.

— Агнец ты мой сладкий. Ну, помолимся на ночь.

Встали на коленки. Алёшка старался бить лбом об пол позвончей, чтоб слышно было.

Потом Дамаскин зачем-то сдвинул шторки перед образами.

— Мне на сеновал, или куда? — спросил Алёшка, думая, что лучше бы где-нибудь при кухне заночевать. Оно и теплей, и сытней.

— Здесь будешь. — Дамаскин задувал свечи, одну только оставил. — Сюда ступай, на постель.

Лёшка вежливо хихикнул, давая понять, что не дурак и шутку понял. Сам уже прикидывал: можно в углу половичок вдвое сложить, а укрыться подрясником.

— Поди-ка, поди, — поманил ректор.

И правда, усадил с собою рядом, обнял за плечо и завел проникновенную речь: про одинокую иноческую долю, про плотский грех с жёнками, который монаху строго-настрого заказан, а вот чтоб инок инока любил — на то прямого запрета нигде нет, и что это издавна так повелось меж мнихами и юными послушниками.