Девятный Спас

В академии это нельзя, ибо наушников и зложелателей много, а ныне безопасно, и, Бог даст, ещё случаи будут.

Рясу ректор снял, но драгоценный крест оставил — опасения ради. Хоть и гетманские палаты, а всё лучше на себе держать. Алёшка, слушая, всё на самоцветы любовался. Очень они красиво искорками играли. Куда ведёт Дамаскин, в толк пока взять не мог. «Это» да «это», а об чём разговор, неясно. Но виду не подавал, согласно кивал.

Вдруг преподобный ни с того ни с сего повалил Лёшку на перину и стал подрясник задирать.

— Пусти, отче! Ты что?! — испугался Алёха, а тот всё лезет, да туда, куда чужому человеку не положено. Умом что ли рехнулся? — Пусти же ты!

Одной рукой он толкнул Дамаскина в лицо, другой уперся в грудь. Рванулся и сумел как-то вывернуться, хоть подрясник затрещал и звякнуло что-то.

— Стой, бесёнок! — зашипел ректор, держась за исцарапанную щёку. — Истреблю!

Как бы не так — стой. Алёшка, не помня себя, вылетел за дверь, да со всех ног по галарее. А сзади крик:

— Вор! Держи вора! Наперсный крест покрал!

Кто покрал? Что он врёт?!

Из-за поворота навстречу шла сенная девка с ночным ушатом. Увидала растерзанного Лёшку, услыхала крики — замерла.

— Держи вора! Мальчишку держи! Крест у него, алмазный!

Девка с ужасом смотрела школяру на руку. Там, зажатый в кулаке, сверкал крест. Алёшка и сам не заметил, как сорвал его с груди Дамаскина.

— Ратуйте! Вор! — завизжала дура-девка.

Он крест в сторону швырнул, чего делать бы ненадобно — грех, но Лёха уже совсем не в себе был.

Понёсся, не разбирая дороги, какими-то переходами, поворотами. Теперь уже по всему дому голосили: «Тримай злодия! Лови! Монашка лови!»

Алёшка знал: вора, кто покрадет из церкви святую икону, либо крест с духовной особы сорвет, ждёт казнь лютая. Какого бы ни был пола и возраста, крушат на колесе железным ломом руки-ноги и оставляют изломанного висеть, пока не издохнет. Иные по два-три дня мучаются, но так им, считается, и надо. Нет на свете преступления хуже святотатства.

И ясно было, что не отпереться. После того, что в спаленке произошло, непременно захочет Дамаскин мальчишке навечно рот заткнуть. Кому поверят, преподобному отцу или школяру лядащему? И девка сенная про крест покажет… Пропал поповский сын. Не быть ему митрополитом. Ему теперь никем не быть. Только вороньей сытью.

Узенькая глухая лесенка свела вниз, а оттуда через тёмные сени, из которых шибануло поварским духом, беглец выскочил во двор, но это мало что дало.

Сунулся Лёшка в неосвещённый зазор меж стеной дома и тыном. Подумал, может, удастся перелезть. Не тут-то было! С внутренней стороны частокола на длинных, привязанных к веревке цепях носились здоровенные клыкастые псы. Ни с улицы проникнуть, ни с подворья на ту сторону. Куда деваться?

А по двору слуги с огнями бегают, ищут.