Девятный Спас

Ах, вот она чего тут ждала! И контий, знать, неспроста так долго рухлядь грузил! Выходит, корчи у кривого тоже невзаправдашные?

Ну, погодите же! Одному в собачьей будке пропадать показалось Лёшке обидным. Он тоже полубегом-полуползком дунул к карете. Вскарабкался, кое-как плюхнулся на живое, мягкое. — Подвинься! — пихнул локтем. Девка только пискнула. Крышку опустил. Ну, теперь за ворога выехать. Лёхина соседка стукнула в стенку раз и еще два раза. — Баста, баста! — раздался крик Гамбы. Вопли бесноватого сразу стихли. Было слышно, как хворого усаживают на козлы. Тронулись!

— А, а, а! — начал набирать воздух Алёшка. От сундучной пыли в чих повело, не ко времени.

Узкая, но сильная ладонь крепко зажала ему рот и нос. Так чихом и подавился.

Колымага удалялась от гетманова подворья, грохоча и подпрыгивая на деревянной мостовой.

Острый страх, что вот сейчас обнаружат, выволокут, прошел, и школяр, вместо того чтоб Бога благодарить за чудесное избавление, впал в грех уныния.

Жалко было погибшие чудесные мечты, жалко свою горькую долю. Мог на пир к святейшему патриарху попасть, а угодил в пыльный ящик. Эх, сорока, летала высоко… Ох, блохе жить в трухе…

«А где блошке и быть, коль не в трухлявом сундуке», — скорбел Алёшка.

Его соседка тоже ворчала что-то недовольное, никак не могла устроиться. Тесно, жестко.

Зато контию на мягком сиденье, знать, было лепо — через малое время он запел медовым голосишкой. А может, хотел полюбовницу свою взбодрить. Выпускать её из сундука было рано. На улицах рогатки, караулы. В поклажу не полезут, а в карету заглянут.

Пел наполитанец какую-то непонятную белиберду, только припевку почему-то выводил по-нашему, очень чувствительно: «О на поле, о на поле!». А чего у него там на поле, не разберешь.

Ох, верно говорят: жизнь — кому ровно поле, а кому тёмный лес.

Дважды да трижды восемь

«Взирая на нынешнее состояние отечества моего с таковым оком, каковое может иметь человек, воспитанный по строгим древним правилам, у коего страсти уже летами в ослабление пришли, а довольное испытание подало потребное просвещение, дабы судить о вещах, не могу я не удивиться, в коль краткое время повредилиса повсюдно нравы в России».

Девятью годами позднее, в лето от сотворения мира 7207-е, а по христианскому исчислению 1698-е, над Русью вновь грозовыми тучами нависли восьмерки: в первом числе их таилось две, во втором — три.