Двойная взлётная

Времени теперь у меня свободного много, и тоже все благодаря вам.

— Я тебе и так скажу, какая: сто семьдесят четвертая, часть третья УК РФ, но у них ничего нет на нас и никогда не будет.

А вот в то, что ничего нет, я верю, так бы не пытался Рогозин завербовать меня. Странно, почему он так в них вцепился?

— Зависть, а еще месть.

Громов читает мысли?

— Рогозина опустили по самое не хочу, Тёма подставил его, чтоб не лез, куда не надо, понизили в звании, отобрали звезду. Вот он и выворачивается из кожи вон, чтоб прижать нас.

Под ласками его пальцев тело расслабляется, а кто-то совсем недавно кричал: «Уходи, я не хочу тебя видеть».

Я и сейчас не хочу, но… Слишком много «но».

— Поцелуй меня, — Громов просит, мои мотыльки нервно бьют крыльями. — Поцелуй, иначе я сам, но тогда уже не остановлюсь.

Смотрю на его губы, облизываю свои. Он первый раз меня просит, не могу отказать. Нас разделяют считанные сантиметры, легкое касание губами губ, они у него такие горячие, что, кажется, на моих будут ожоги.

Веду языком, проникая внутрь, улавливаю вкус кофе. Делаю все медленно, словно мучая его и себя, как хочу сама, двигаясь ближе, впившись в шею Игоря ногтями.

— Такая нежная девочка.

— Я говорил тебе, что ты пахнешь майским небом?

Легко усаживает меня к себе на колени, а я целую, не в силах остановиться. То медленно, то страстно, засасывая его язык, лаская своим, прижимаясь плотнее к горячему телу мужчины.

Чувствую, как он возбужден, но ничего не делает для того, чтобы раздеть меня или забраться под кофту. Это какой-то дикий петтинг голодных подростков. Пальцы колет его щетина, губы горят, по телу бежит жар, мотыльки, словно пьяные, падают на лету.

Я веду попкой, трусь сама о его выпирающий через брюки член.

Мне чертовски мало всего, что происходит. Хочу его сама, сейчас, глубоко, до легкой боли, что разливается по телу удовольствием. Хотя бы его пальцы, которыми он трахает так, что забываешь, как дышать.

— Сам хочу тебя, но держусь, чтоб не сорваться, — говорит в губы, голос хриплый, он заводит еще больше.

— Дурак, рядом с тобой перестаю соображать. Готов затрахать до обморока, смотреть, как ты кончаешь, бесконечно. Не представляешь, насколько ты невероятная.

Мне никогда и никто не говорил таких слов.

Они заводят, они рвут на части разум и сердце.

— Хочу тебя! — слишком громко, теряя контроль, чувствуя, какая уже мокрая, как торчат и болезненно ноют соски, прося ласки.

Секс в машине так и не случился. Было жалко отправлять Леонида покурить.

Он случился на полчаса позже, на поднебесном двадцать третьем этаже дома в Москва-Сити, в темной прихожей квартиры Громова.

Холодный кафельный пол под спиной, горячие ладони на влажной коже. Глубокое проникновение, мои крики, отражающиеся эхом по помещению.