Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

А ежели втроем, то на казака сажали, нагибали и руки к ступням привязывали, ну и узду в рот, или деревяшками клыки выбивали, и завместо их вставляли. Не кусались, заразы…

Княгиня была бледна как смерть – богатый казачий опыт в этой области пришелся ей явно не по вкусу. Она куталась в одеяло и заметно дрожала, причем явно не от холода.

– Я предоставляю вам выбор, княгиня, – либо вы пишете чистосердечную исповедь, либо я ухожу отсюда и оставляю вас на ласковое обхождение казаков. И если вы полностью ублаготворите все похотливые желания полусотни донцов, то я отпущу вас на все четыре стороны.

С таким богатым опытом вас в любой лупанарий возьмут…

– Государь, я все напишу… – еле слышно прошептала Дашкова разбитыми губами и ладонью утерла кровь.

– Андрей Васильевич! Принесите княгине монашескую рясу, пусть она прикроет свои прелести. И бумагу с чернилами. У вас два часа, княгиня. А ты, Денисов, поставь вокруг павильона и внутри его полсотни казаков, пусть сменят драгун на охране. И помните, княгиня, ни одного слова лжи – я сам вас проверю. И за казаками тогда дело не станет, даю слово…

Петр повернулся и, сопровождаемый свитой, вышел из павильона.

На душе было пакостно. Но слово дадено, и, если Дашкова соврет в своей исповеди, ее судьба будет печальна, верная смерть отравительницу ждет, ужасная.

Если же напишет правду, то тогда он будет думать над ее дальнейшей жизнью. Но одно Петр знал точно – монастырь для нее станет лучшим вариантом будущего существования…

Петр с болью в душе смотрел на Большой дворец. Ровно двое суток он отсутствовал, и прелестный Ораниенбаум превратился в руины Сталинграда далекого сорок второго года. Трудно было признать в закопченном и раздолбанном гаубичными бомбами здании красивый раньше Большой дворец.

А крепостные ворота Петерштадта, высокая чудная башенка сейчас высилась полностью закопченной развалиной.

Петр тронул коня и шагом подъехал поближе. В канале догорала галера, множество каких-то предметов лежали на дне, накрытые покрывалом голубой морской воды. Он покачал головой – на миг представил, с какой яростью отчаяния шли на выручку галеры, как они прорывались по каналу и сколько моряков погибло в этой ожесточенной баталии.

Но трупов нигде не было видно – только высился огромный холм братской могилы.

Такой же печальный холм он видел возле Нарвы – там была могила солдат гвардейских Преображенского и Семеновского полков, погибших 19 ноября 1700 года в сражении со шведами.

Возле могилы стоял на коленях священник и тихо шептал молитву. А Петр застыл – ему до глубины души стало стыдно. Он считал себя православным, искренне верующим в Творца, а не удосужился хотя бы прочитать молитву в память погибших солдат, за него отдавших свои жизни.