Жестокая любовь мажора (СИ)

Она прищуривается, складывая руки на столе.

— Ты вот что, милая моя, голову бабке не дури. Я прекрасно слышу, кто спит, а кто нет. Со слухом у меня проблем нет.

Почему-то я воспринимаю ее слова по-своему и вспоминаю ту ночь с Илаем, когда мне казалось, что мы контролировали друг друга и не шумели, но судя по намеку бабы Люси… контроль у нас с Илаем хреновый. От этого воспоминания у меня внезапно подрагивают губы, а дыра в груди становится еще больше.

— Алиска, ты брось меня заставлять нервничать. Ты ж мне как дочка. Что случилось? Не спроста ведь слезы в глазах стоят. С Илаем побранились?

Я пытаюсь вздохнуть, но изо рта вырывается всхлип. Закрываю лицо ладонями и мотаю головой.

— Есть вещи, о которых я никому не могу рассказать, — шепчу в ладони, — потому что они ужасные.

Баба Люся хмыкает, и я слышу, как скрипит под ней табурет.

— Ну… ужасные вещи могут случиться со всяким.

Я протяжно вздыхаю и, простонав, быстро вытираю непрошенные слезы.

— И что с ними делать?

Старушка кладет локти на стол.

— Во-первых, перестать говорить загадками.

Я грустно улыбаюсь ей.

— Вряд ли я смогу дать совет, не зная ситуации.

Тяжелый вздох поднимает мою грудь, и я зажимаю руки между коленями.

— Илай предложил уехать с ним в Москву, — тихо произношу я. — Ну это было не совсем предложение, но в принципе можно назвать и так. Предложение во время ссоры.

Баба Люся поджимает губы.

— А ссора, наверное, потому что ты отказалась?

— Сначала потому, что я узнала про отъезд Илая не от него. Ну а потом все скатилось к тому, что я не могу поехать с ним в Москву.

Старушка вздыхает.

— Дуреха ты, Алиска. Любите ведь друг друга, чего сами себе подножки-то делаете?

Закусываю нижнюю губу, сильнее стискивая ладони коленями.

— Надеюсь, не из-за меня хоть от лучшей жизни отказываешься?

— Сложно все, баб Люсь. И вы мне как родная, и Ленка тут, да и вообще все налаживается. А в Москве у меня… ничего у меня там нет… только неизвестность.

Мой взгляд цепляется за монотонное постукивание морщинистой руки по столу.

— Ну бояться перемен — это нормально. Не боятся только дураки. А что насчет нас с Ленкой, это ты брось, дочка. Семья. Она должна быть на первом месте. И вместе.

— Так вы тоже моя семья, — шепчу я надломившимся голосом, будто трещина ползет по хрупкой фарфоровой чашке.

— Семья — это ты, Кирилл и папаша ваш. А мы с Ленкой прилагаемся к вам и уж тем более не станем раскалывать ваше единство. Так что давай, прекращай лить слезы, звони Илаю.

Я сглатываю ком в горле и бросаюсь на шею старушке. Она не сказала ничего такого, чего бы я не знала сама. Но почему-то ее слова прозвучали как откровение.

— Алиска! Задушишь же!

Но я не обращаю внимания и много раз целую бабушку в щеку.

— Какая же вы у меня хорошая, баб Люсь.