Жестокая любовь мажора (СИ)

Ловким движением Илай снимает сына с себя и подкидывает, вынуждая его заливисто рассмеяться.

— Дайте мне хоть мальчонку моего потискать, — бабушка тянет руки к Кирюше, и он сам радостно падает в ее объятья.

— Баба, — он шлепает себя по щечкам и высовывает язычок, демонстрируя хорошее настроение.

— Дай-ка баба тебя поцелует, вкусного такого ребятенка, — чмокает его в эти самые щечки. — Золотой ты мой мальчонка.

Снова целует его, а у самой уже опять глаза на мокром месте.

— Ты бабу Люсю не забывай, Кирюшечка. Приезжай хоть иногда, ладно?

— Дя! — хлопает ее по лицу и звучно чмокает прямо в нос, а у меня в груди болит от понимания, как эти двое будут скучать друг по другу.

— Ну все, хватит вас задерживать, — она вручает Кирюшу Илаю и быстро вытирает собравшуюся влагу в глазах платком. — Долгие проводы — лишние слезы.

Бабушка прерывисто вздыхает и заключает меня в объятья.

— Давай, дочка, покажи Москве, где раки зимуют, — смеется она хрипло, всхлипывая. — Ты мне хоть иногда весточку посылай, а лучше звони, чтобы я слышала голосок Кирюшечки.

Она отстраняется от меня и одаривает доброй улыбкой, проводя ладонью по щеке.

— Все у вас будет хорошо.

А потом переключается на Илая.

— Ну иди сюда, богатырь. — Илай расплывается в улыбке и наклоняется, чтобы обнять бабу Люсю. — Ух, какой, — хохочет она, хлопая его по бицепсам, а потом треплет его за щеку, а я, глядя на эту сцену, едва сдерживаю смех. — Смотри мне, — грозит ему пальцем. — Я доверяю тебе самое дорогое. Ты береги их, Илаюшка."

"Машет рукой и снова утыкается лицом в платок.

Илай приобнимает старушку.

— Ну чего вы плачете, баб Люсь? Я же вам сказал, в гости будем приезжать, а так — по видеосвязи.

— Отстань, — отмахивается. — Я во всех этих штуковинах ни черта не понимаю. Лучше Алиске подари.

— И Алиске подарю, а для вас специально купил самый простой в управлении планшет. Лена, если что, поможет вам.

— Ну посмотрим, посмотрим, может не такая я и безнадежная бабка, — смеется она, продолжая вытирать слезы платком.

Мы переглядываемся с Илаем и хихикаем тихонько. А потом баба Люся еще раз целует всех по кругу, отходит и крестит на дорожку.

— Ну, в добрый путь, мои хорошие.

Я сама пытаюсь сдержать слезы, чтобы не расстраивать бабушку еще сильнее.

Горло сокращается от перенапряжения, но чем дольше я борюсь, тем сильнее желание разрыдаться.

Мне не становится легче ни когда я выхожу в парадную, слыша за спиной всхлипы бабы Люси, ни когда сажусь в машину.

Какое-то тяжелое чувство разливается внутри.

Я так привыкла к своей комнате-каморке, к моей соседушке, вечно приходящей мне на помощь, к подруге, которая была в получасе езды, к Петербургу, что за все это время стал мне родным, пусть часто серый и дождливый.

Баба Люся была права.